Оставляет завтрак на столе; обе выходят из дома до того, как проснулись мужчины. На Главной под липами уже расположились торговцы, они расставляют банки с медом, достают из рассола большие куски брынзы, режут круглые сырные солнца. Слышно, как в окрестных деревнях кричат петухи. Жара только начинает свою борьбу с ночной прохладой за город. Мать идет впереди, не оборачиваясь, запыхавшись. Они подходят к библиотеке; она машет рукой, чтобы бабушка пошла за ней. Вдвоем они входят в прохладный коридор, где пахнет плесенью и старыми книгами. Мать поворачивается к ней и смотрит прямо в глаза:

— Поскольку ты уже взрослая женщина и едешь в университет, где будешь от меня далеко, сегодня я хочу, чтобы ты увидела некоторые вещи. И хорошо их запомнила.

Моя бабушка намеревается что-то спросить, но мать уже вошла в зал. Их встречает библиотекарша, они здороваются, говорят друг другу какие-то общие слова, затем мать шепотом произносит, что ей нужно. Библиотекарша искоса смотрит на бабушку, а потом исчезает между полками. Вскоре возвращается с огромным коричневатым томом. На обложке черными буквами написано:

Профессор д-р Любен Хр. Попов

Дерматология

и

венерология

Том I

София, 1947 г.

Мать берет ее за рукав и ведет за самый дальний стол, кладет книгу и садится напротив.

— Евка… я тебе много дурного говорила, не думай, что я этого не знаю. Наверное, и еще скажу, но такое это дело — матерью быть, когда-нибудь ты сама узнаешь. Горько это, но ты все равно говоришь, потому что желаешь лучшего.

— Мама, что…

— Когда ты гуляла с тем сопляком по полям и пустырям, я еле сдерживалась, но молчала. Слава богу, все наладилось. То, что есть в этой книге, — она кивает, показывая на том, — я впервые узнала, когда была в Стара-Загоре, много лет назад. Теперь врачи знают больше, и это тоже написано, но нам учительница рассказала, очень культурная дама. Товарищ. — Мать вздрагивает, смотрит через плечо. — Она училась во Франции. Но и того, что нам рассказывала, было достаточно. Оставлю тебя здесь на весь день, я поговорила с библиотекаршей — читай…

— Мама…

— Читай! Удерешь — я узнаю. И думай, что делаешь, когда поедешь в Ловеч. Языкастая ты больно и упрямая. Кое-что тебе надо в себе искоренить, выкопать, как сорняк, иначе даже не знаю… Есть много вещей, о чем ты и ведать не ведаешь, — вот и узнавай.

Мать берет сумки и выходит из читального зала. Бабушка не двигается. Книга ждет, когда ее откроют.

В конце концов она преодолевает страх. Перелистывает несколько страниц и тут же краснеет, поднимает глаза, чтобы проверить, смотрит ли библиотекарша. В книге говорится об отношениях между мужчиной и женщиной, о самом интимном. Кое-что она знает — о чем-то в школе говорили, что-то подсмотрела у животных в деревне, кое-что слышала от подруг, от матери, которая в двух словах объяснила, что бывает после свадьбы. Но мать больше говорила о том, зачем так происходит: потому что женщина создана рожать детей, говорила она, как корова — рожать телят или как курица — откладывать яйца. Кое-где мелькают ужасающие фотографии — висящие, будто обгоревшие, куски ткани. Что это за книга? Она останавливается на странице 616 и начинает читать.

LUES S. SYPHILIS

Lues venerea, или syphilis, — хронический спирохетоз с возвратным развитием, вызванный Spirochaeta pallida. Заболевание передается когенитально, через заражение плода in utero или может быть приобретено в течение жизни…

…История сифилиса представляет исключительный интерес… впервые заболевание описано в конце XV — начале XVI века, когда новая и неизвестная болезнь внезапно возникла и распространилась в широких кругах населения. Ее распространение совпало с открытием Америки. В 1493 году, с прибытием первого парусного судна Колумба в бухту Байона в Галисии вспышка сифилиса началась и в Испании. Будучи перенесен в Европу, сифилис распространялся стремительно. Из-за недостаточной гигиены, свободной половой жизни, незнания средств лечения и профилактики, войн и других событий началась пандемия… испанцы называли сифилис галисийской болезнью, португальцы и французы — кастильской болезнью, итальянцы, немцы и англичане — французской болезнью, восточные народы — турки — френгой и т. д.… Был перенесен в Калькутту моряками Васко да Гамы в 1498 году. …Оттуда быстро распространился в Индии, Китае и Японии…

Ей становится скучно, она быстро перелистывает несколько страниц. Лучше посмотреть фотографии. В ней просыпается человеческое любопытство к боли и ужасу. Страницы следуют одна за другой, открывая ей тайный мир, так ревностно от нее охраняемый. У нее всегда было столько вопросов, она касалась этого мира тайком, с виноватым удовольствием, ведь ее учили, что это грех перед Богом; она слушала старух и их рассказы о детях и роде. Теперь все так открыто, тем самым научным языком, в котором нет стыда.

Неудивительно, что ее оберегали. Мать была права: лечь с мужчиной в постель можно только для того, чтобы продолжить род. Каждое прикосновение к чужому человеку таит в себе смерть, и какую смерть — страшную, с разложением. Чем дольше она читает, тем больше ей мерещится тонкий слой грязи на коже, как будто она покрыта чем-то пыльным и липким. Ей кажется или у нее и раньше там чесалось?.. А эта болячка на ноге — просто ссадина или она где-то посидела, кого-то коснулась?

Сифилитические язвы… рубец… первичные язвы… обыкновенный герпес… сниженный иммунитет… некрозные массы…

Хватит, больше не выдержать. Она листает книгу все быстрее и натыкается на новые ужасающие фотографии — кровавое месиво внизу, похожее на сырой фарш. Она впервые видит, что там у мужчин… до сих пор ей попадались только схематические рисунки, а здесь черно-белая фотография, и всё в язвах и гное. Подпись: Neisseria gonorrhoeae, гонорея… И далее снова всевозможные эрозии, сыпи, коросты; у нее кружится голова от всех этих латинских названий — Mycoplasma genitalium, Trichomonas vaginalis, Chlamydia trachomatis…

Когда она выходит из библиотеки, солнце уже спускается к реке. Город кажется ей меньше, чем раньше, она обходит людей стороной, присматривается к лицам, рукам. У нее чешется все тело, ей хочется домой, умыться, вымыть руки, закрыть окна, выгнать из комнаты шум окружающего мира. Она чувствует себя грязной, не может поверить, что всего несколько дней назад держала за руки незнакомых мальчишек, танцевала с ними, что столько гуляла по ночам, — так ли давно это было или ей так кажется…

Тихо закрывает за собой дверь, мать уже дома.

— Поняла теперь? — спрашивает та.

— Поняла, — говорит моя бабушка, не глядя на нее, и трет до красноты руки над ведром с грязной водой, прежде чем мать ополоснет их чистой.

9.

Болгария, Франция, Италия — эти названия становятся все более абстрактными, я начинаю думать о них сродни американцам как о какой-то бесформенной Европе, что за океаном, где люди другие. Одни и те же журналы имеют разные обложки на различных континентах, новости тоже приходят иные: если европеец привык постоянно узнавать о других странах, то американец завоевал свой континент и редко пускает кого попало в свою повседневную жизнь. Но в этом году все по-другому. Когда нет работы, мы наблюдаем кадры с мокрыми тряпками, которые валяются на живописных пляжах Греции; скопление крошечных силуэтов, которые облепили лодку, кажущуюся еще меньше, и изо всех сил пытаются добраться до берега; людей в оранжевых спасательных жилетах, которые пришвартовываются под средиземноморским солнцем, слышны чайки, крики и плач; палатки, расставленные прямо на асфальте в европейских столицах; когда показывают тельце ребенка, выброшенного морем, Тим впервые выключает телевизор.

— Чалмы, — говорит Ласло. — Не к добру это.

Не задумываясь, я оглядываюсь на Тима. Не знаю, как реагировать. У меня в голове крутятся словечки из новостей — «нашествие», «кризис», «беженцы».

— Я общаюсь со знакомыми из Венгрии, они волнуются. Никто не понимает, куда они потом денутся.

— Некоторые люди здесь не знают, куда девать таких, как ты, — отвечает Тим.

Я смотрю на Гарри и Брюса, которые спрятались в ресторане от невыносимой жары на кухне.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что и сказал.

— Это не одно и то же.

— Почему?

— Я приехал сюда законно! — отступает Ласло.

— А остался законно?

Ласло не отвечает.

— Лас, ты мне нравишься, но иногда ты несешь чушь, — вмешивается Брюс.

— Разве это чушь? — встревает и Кен.

Тим поворачивается к нему.

— А что? — пожимает плечами тот. — Ласло… да и Джейн, — мне совсем не хочется, чтобы приплетали и меня, — приехали работать, они знают английский; даже если и было какое-то нарушение, они уже разобрались. — Ласло кивает: — А эти, посмотри на них… Мне их жаль, пойми меня правильно, но… они совершенно другие.

— Неужели? — спрашивает Тим.

— Ну да, — снова вступает Ласло, — вряд ли они говорят хоть на одном европейском языке, да и вообще… они не христиане.

Тим смеется.

— Когда-то мы, американцы, боялись католиков, ты знал? Ирландцев, французов, австрийцев… Боялись, что они разрушат протестантскую республику.

Ласло качает головой.

— Это не одно и то же, Тим.

— Здесь я согласен с Ласло, извините, ребята. Хотя у нас тут другие проблемы, — добавляет Кен.

— Какие еще проблемы? — спрашивает Тим. Он удивленно уставился на Кена: — Ну, нет, ты, должно быть, издеваешься.

Кен поднимает руки, как будто сдается:

— Да я просто выслушиваю другую сторону. Нельзя, чтобы одни приезжали легально и работали, а другие… сам понимаешь. Пусть они там разбираются, но у нас тоже есть проблемы.

Тим качает головой.

— Проблема в том, — продолжает Ласло, — что стало слишком легко ездить. Раньше такого не было, потому что люди жили в своих местах.

— Я где-то это уже слышал, — насмешливо перебивает Тим. — Кое-кто однажды даже стену построил, чтобы люди не могли легко ездить туда-сюда.

— Это не одно и то же. Послушай меня…

Тим собирает грязные тарелки и стаканы из бара и идет на кухню:

— Ну конечно, это не одно и то же, Ласло, ведь тебе повезло быть на другой стороне.

Яна

Велосипед синего цвета, рама кое-где поцарапана. Он стоит на черном плиточном полу в коридоре, ждет ее возвращения из школы. Сначала она видит папу в зале. Тот стоит на коленях на расстеленной на полу огромной пленке, вокруг разложены всевозможные инструменты.

— Ну что? — Из спальни выглядывает мама. — Что скажешь?

Они одевают ее как мальчика, все время покупая ей мальчишечьи вещи. И стригут коротко: мама поручает это папе, он водит девочку в парикмахерскую, просит ей сделать стрижку как у депутата Надежды Михайловой. Другие мамы заплетают дочерям длинные косы, собирают волосы в хвосты красивыми заколками или резинками или распускают, и тогда длинные блестящие локоны танцуют на спинах, когда девочки бегают в парке. Ей же покупают мешковатую одежду в секонд-хенде, три лева за килограмм; берут на вырост, но она не достигает таких размеров. Мама покупает на рынке дешевое хлопковое белье, которое сползает и собирается в гармошку под одеждой. В школе нет раздевалок, перед физкультурой все переодеваются в классе. Мальчик, который ей нравится, замечает ее мешковатые трусы. Все в классе начинают дразнить ее «Янкой в памперсе», а мама рассеянно говорит, что когда-нибудь она поймет, насколько это практично; почему ее волнует мнение каких-то детей. Учителя не разрешают ей переодеваться в туалете и напоминают, что она ничем не отличается от других. В конце концов она приучается врать, что забыла форму, и пропускает физкультуру, а за двойки оправдается потом. Много ест, еда ее успокаивает. Начинает ненавидеть эту бесформенную оболочку — свое тело.

Детство, но б/у. Подержанная одежда, подержанные игрушки, подержанная мебель.

Подержанная жизнь. Теперь еще этот велосипед. У двух ее лучших подружек фиолетовый и красный, новехонькие. Фиолетовый — даже с белыми шинами. А перед ней — старый, с изношенными педалями, и к тому же синий… синий, синий, синий, как для мальчика.

— На работе даром отдали, почти новый. Нужно только в порядок привести. Я купил еще боковые колеса, ты пока без них не умеешь, — говорит папа.

Они не упускают случая сказать ей, чего она не умеет.

— Сегодня дождь, но через пару дней, когда он прекратится, сходите в парк и покатайтесь, — включается мама. — С папой.

— С папой?

— Да, я смогу побегать, а ты будешь ездить рядом, чтобы мне тебя не ждать. Маленькая надоеда. — Он взъерошивает ей волосы.

Может, велосипед не так уж и плох. Девочка сидит на пленке рядом с папой и смотрит, как он протирает его тряпкой, металл начинает блестеть, кое-где видны небольшие царапины, но только вблизи. Папа берет боковые колесики и нажимает на крепления, пока металл не поддастся и слегка не загнется вверх; тогда он крепко их прикручивает.

— Так ты научишься быстрее, — произносит он. — Видишь? У тебя окажется опора, если начнешь заваливаться набок. В остальное время придется держать равновесие.

— Она не упадет так? — беспокоится мама.

— Не упадет.

— А вдруг упадет? Ей надо беречь руки, она же играет…

— Если упадет — встанет, отряхнется и снова сядет на велосипед. И со временем научится не падать. Как большая. Правда, Яна? — обращается он к девочке. Он собирает инструменты и идет готовиться к ночной смене.

Постепенно у них появляется свой ритуал. Сначала полному детскому телу трудно двигаться, но девочка быстро привыкает. Папа бегает в белых сетчатых туфлях — других у него нет, в них он водит ее в парк, ходит на рынок, бегает, ходит на работу, и она просит, чтобы ей купили такие же. Продавец на рынке говорит, что это обувь для мальчиков, но это ее не останавливает, и после пяти левов маленькие ножки в таких же тапочках крутят педали и стремятся догнать папу. Она смутно чувствует борьбу между двумя телами, из которых она сделана: с одной стороны энергия, желание чувствовать на коже солнце и ветер, желание двигаться, а с другой — страх перед неизвестным, лень.