Они помолчали. Руки священника медленно перебирали чётки, судя по цвету выполненные из нефрита, с улицы едва слышно доносился шум площади. Собор был давно закрыт, но ни падре, ни Луиджи никуда не торопились. Наконец Адриано заговорил:

– Свет Божий проливается на всех одинаково, сын мой! Просто мы очень часто не видим его. Помнишь Серхио, которого ты видел в прошлый раз здесь?

– Да, падре. Инвалид в коляске, лет сорока пяти?

– Да. Ему исполнилось пятьдесят. Восемь лет назад он с женой и сыном жил в Абруццо, имел свой отель в горах. К нему часто приезжали туристы, и, как он рассказывал, бывали дни, когда работа не позволяла ему даже пообедать. Дела шли отлично, и он решил вложиться в расширение отеля. Все свободные деньги он вложил в стройку, работы шли день и ночь, и он уже назначил дату открытия нового корпуса. Но в одну из зимних ночей с гор сошла огромная лавина снега. Сила была такой, что в одну минуту отель снесло до основания, под обломками погибли и его жена, и десятилетний сын, а сам Серхио, придавленный, пролежал под снегом трое суток. Он лишился всего, что у него было, в один миг. Даже ног. Но он выжил! Выжил, чтобы отчаяние и горе превратило ещё вчера успешного отельера в спивающегося безногого инвалида. Он не знал, зачем теперь жить. Серхио просил подаяние в пригородных электричках, а мелочь, которую ему подавали, тратил на выпивку.

Валетти не понимал, куда клонит падре, но перебивать не решался. Ровный тихий голос Адриано, мягкий свет свечей на алтаре и возвышенная красота собора действовали на него успокаивающе. Между тем Адриано продолжал:

– Как-то раз он сидел на ступенях нашего храма. Давно не мывшийся, заросший, безногий… Одна из прихожанок, Мария, подала ему несколько евро, и Серхио услышал, как её маленькая дочь сказала матери: «Какой он страшный!» А Мария ей ответила: «Он не страшный. Просто его никто не любит». – Адриано улыбнулся. – Понимаешь, Луиджи?

– Не совсем, – хрипло отозвался Валетти.

– Человеку необходимо быть любимым…

– Падре, это очевидно. Только как сделать так, чтобы тебя любили? Тебя, а не деньги, не сытую жизнь, не…

– Это же просто! – перебил Адриано, улыбнувшись. – Серхио страдал, потому что думал, что теперь его полюбить невозможно. Нет ни денег, ни дома, ни ног! Он сам решил, что это невозможно! Понимаешь, Лу? Сам!

Валетти медленно переваривал услышанное.

– А теперь посмотри на себя! – голос Адриано стал громче и настойчивее. – У тебя есть гораздо больше, чем у Серхио! Но ты сам решил, что всем от тебя нужно только одно. Запомни, Луиджи, когда перед тобой закрывается одна дверь, где-то обязательно…

– ....открывается другая, – закончил фразу Валетти.

– Точно, – заулыбался падре. – А перед рассветом ночь особенно темна.

– И как же, по-вашему, всё исправить?

– Просто нужно поменять дорогу, – старый священник опять мягко улыбнулся и посмотрел ему прямо в глаза.

Валетти вопросительно посмотрел на него.

– Просто представь, Луиджи… Ты едешь на автомобиле по автостраде дель Соле в Пескару…

– Падре, автострада дель Соле ведет на юг, в Неаполь, – перебил Адриано Валетти, внутренне оправдывая священника за такую ошибку.

– Именно, – рассмеялся падре. – Именно так! Ты уже несколько раз выезжал на юг, надеясь приехать на север, затем, приезжая не туда, жаловался, что виноват автомобиль.

Голос Адриано вновь стал спокойным, его рука легла на руку Валетти.

– Падре… – начал Луиджи.

– Я сейчас объясню, – палец Адриано на секунду прикоснулся к губам, он как будто подбирал нужные слова, затем продолжил. – Ты не сможешь поменять результат, не изменив используемых средств для его достижения. Если тебе нужно в Пескару, ты должен ехать по автостраде деи Парчи, а не по автостраде дель Соле. Другими словами, чтобы разбудить в женщине любовь, чувства и обзавестись семьёй, нужно изменить свою модель поведения.

– Хм… Что же, по-вашему, я не так делаю? – усмехнулся Валетти.

– Сын мой, – похлопал Адриано его по руке, – мне семьдесят четыре года, из которых я почти сорок слушаю исповеди в этом соборе. Бедняки всегда жаловались на невыносимую долю без денег, а люди вроде тебя, обеспеченные и респектабельные, приезжающие к Господу на заднем сиденье дорогих автомобилей – на отсутствие любви, или детей, или здоровья, – Адриано устало вздохнул. – Тебя тяготит то, чему причина ты сам. Перестань очаровывать женщин дорогими отелями, изысканным шампанским, драгоценностями и прогулками на белоснежных яхтах. Сияние золота притягивает лишь легкомысленных мотыльков. Мир богатых незамысловато устроен, все используют всех и обычно их это устраивает. Чтобы вырваться из этого круга, необходима внутренняя трансформация. Посмотри вон туда, над алтарём, под своды обхода, – Адриано указал пальцем на ярко освещённый купол. – Видишь Спасителя и двенадцать апостолов?

Валетти поднял глаза и кивнул.

– Слева от Иисуса – это Левий Матфей, мытарь, сборщик налогов. Он бросил суму с податями в пыль и последовал за Христом, став апостолом, – Адриано вдруг подмигнул Валетти. – Всё зависит только от тебя, сын мой! Мне пора ужинать.

– Спасибо, отец! – тихо проговорил Луиджи.

Адриано медленным старческим шагом почти добрёл до кафедры, когда Валетти громко окликнул:

– Падре! А что было дальше с Серхио? – его голос гулко пронёсся между колоннами и улетел куда-то под купол.

– Он счастлив! – с улыбкой сказал Адриано. – Мария родила ему близнецов, он работает в мастерской собора. Мальчишкам уже по семь, когда будешь выходить, на площади почти наверняка их увидишь, они постоянно здесь.

Валетти опустил голову. Тяжёлая боковая дверь за Адриано закрылась, и он остался в храме один. Неожиданно для самого себя Луиджи опустился на колени перед самым алтарём и принялся горячо молиться.

ГЛАВА 25

Знаменский отпустил такси на соседней с домом Прохора улице. Всю ночь в Подмосковье шёл мокрый снег, и улицы покрыло сантиметров на пятнадцать. Было зябко, но Стас не чувствовал холода, события последних дней не давали ему думать о голоде, холоде или усталости. Мозг занимали лишь мысли о том, где искать Рощина и как вернуть хотя бы часть денег. Осунувшийся, плохо спавший несколько ночей и плохо выбритый, он теперь был лишь тенью себя самого, тем не менее он достаточно быстро дошёл до нужного дома и позвонил. Дверь, оборудованная видеоглазком, открылась без каких-либо вопросов, очевидно, Прохор ждал его прихода. Стас быстро преодолел дорожку от калитки до дома, на пороге его уже ждал хозяин. Они дружески обнялись.

– Ну здравствуй, генерал! – грустно улыбнулся Стас. – Опять я к тебе со своими бедами!

– Проходи, бедолага, куда уж ты без меня, – Прохор впустил Знаменского вовнутрь и закрыл дверь. – Мои в отпуске, в Доминикане, располагайся.

В гостиной уютно потрескивал камин, блики от его пламени живо плясали по стенам, на столе стоял квадратный хрустальный штоф. Знаменский отлично знал, что внутри налит любимый грузинский коньяк Прохора. Вокруг штофа гармонично расположились небольшие тарелки с закусками, оливки, несколько видов сыра, свежий хлеб, икра, креветки и большой поднос с фруктами. Стас огляделся. Стены обшиты красным деревом и драпированы в старом английском стиле, большие книжные полки, под завязку забитые книгами, дубовая добротная мебель. Над камином рамки с фотографиями. Семья, служба, всё как обычно. На каминной полке изящные медные канделябры, покрытые патиной и увенчанные красиво оплывшими свечами. Напротив камина – огромное панорамное окно, которое летом превращалось в дверь и служило выходом на террасу с летней столовой, где Знаменский был не один раз. Вошёл Прохор и поставил на стол два коньячных бокала.

– Садись, давно не виделись, выпьем, – он жестом пригласил Стаса за стол. Они выпили. Коньяк приятно расшевелил аппетит, разливаясь теплом по телу. Прохор разговора не начинал, он медленно закусывал и, что больше всего настораживало Стаса, не смотрел ему в глаза. Внутреннее напряжение нарастало, Знаменский сделал ещё пару глотков коньяка и наконец спросил:

– Ну что, Сергей? Есть какие-то новости?

Прохор пристально посмотрел на него, затем отодвинул от себя бокал.

– Новости?! – как-то рассеяно пробормотал он. – Да, новости есть, сейчас. – Он встал, вытащил из полки какую-то папку и вернулся к столу. – Если коротко, вас очень умело и жёстко поимели. Следов человека, ломавшего твою почту, найти так и не удалось, – Прохор развёл руками. – По нашим каналам я выяснил, что денег на счёте-близнеце уже нет. Их перевели на полтора десятка счетов по всей Европе, причём не во всех этих банках нам предоставляют информацию. Но там, где предоставили, выходит одно и то же – счета закрыты, деньги обналичены. Думаю, что так произошло во всех без исключения банках. Это, – Прохор поднял брови – это были плохие новости.

– А есть и хорошие? – оживился Знаменский.

– А теперь очень плохие, Стас. Ты знаешь этого человека? – Прохор достал из папки фото и протянул Знаменскому.

С фотокарточки глядел незнакомый Стасу мужчина, лет пятидесяти – пятидесяти пяти, темноволосый с проседью, тёмные глаза и волевой подбородок, аккуратная седая бородка....

– Нет, впервые вижу. А кто это?

– А вот этого? – Прохор словно не услышал вопроса.

Стас мельком взглянул на снимок.

– Это хозяин фирмы VALL, Валетти, кажется. Договор он с нами подписывал.

– Верно, это Луиджи Валетти, удачливый финансист, брокер, состояние оценивается в полмиллиарда евро. Заработал свои первые миллионы на торговле ценными бумагами, после чего был замечен представителями неапольского криминалитета.

Знаменскому стало неуютно. Но Прохор, по всей видимости, только начал.

– В течение многих лет он работал на них, ловко зарабатывая им деньги, пока в Италии не перестало модным быть мафией. Как ему это удалось, я не знаю, но на них он больше не работает, хотя обычно это билет в один конец.

Стас облегчённо вздохнул и залпом допил остатки коньяка в бокале.

– Теперь, – продолжал Прохор, – Валетти трудится на этого человека, – он кивнул на первый снимок. – Франческо Виали. Доверенное лицо политической элиты Италии. По негласной информации, этот человек представляет финансовые интересы многих членов правительства, курирует сделки с инвестициями, ценными бумагами, активами.

– Твою мать… – пролепетал Знаменский.

– Твою мать?! – вскипел Прохор. – Да, точно! Твою мать! Ты куда залез, идиот?! Ты вообще вдупляешь, что эти люди с тобой сделают?! Ты на что рассчитывал, когда этот контракт заключал?! – Прохор уже давно был на ногах и ходил взад-вперед по комнате. – Ты мог ко мне прийти сначала? Боялся, небось, что долю попрошу?

Знаменский молчал. Ему было стыдно, но Прохор был прав. Когда перед его глазами замаячили миллионы и миллионы евро, он подумал, что обойдётся без помощи Прохора, и соответственно, делиться заработанным тоже будет не нужно.

– Ну если замешаны люди из правительства, то, наверное, будет уголовное дело, я дам показания, будем искать Рощина…

Прохор посмотрел на него с насмешкой:

– Стас, ты совсем дурак? Это деньги, о существовании которых они и под пыткой не признаются. И сумма для них не критичная, но это вопрос имиджевый. Так что не жди запросов в прокуратуру и розыска твоего ловкого архитектора, разбираться будут с тобой и Марком. У этих ребят такие ресурсы, – тихо добавил Прохор, отвернувшись к окну и засунув руки в карманы брюк, – что тебе даже я ничем помочь не смогу.

– Что же мне делать? – устало спросил Знаменский.

– Тебе нужно исчезнуть, Стас. Это очень серьёзные люди, когда они поймут, что деньги вернуть не получится, а я думаю, это так, то ты им будешь не нужен. От слова совсем. Марку тоже передай, что нужно пропасть. Искать вас будут через наших наверняка. Годик-другой надо пересидеть, сам всё знаешь, что мне тебя учить? – Прохор достал из папки конверт и протянул Знаменскому. – Тут адрес и ключ. Это дом в посёлке под Вологдой, участковый лезть не будет, предупреждён. Здесь как всё уляжется, я сообщу.

– Спасибо, Серега! – Стас смотрел, как в камине догорают дрова. Опустошение, разочарование, бессилие и равнодушие – всё перемешалось внутри, и Знаменский молча слушал, как потрескивает уголь и тихо отстукивают свой ход часы на стене. Эх, Пашка, Пашка.... Злобы на Рощина не было, было непонимание. Непонимание того, почему же они просто не поговорили? Ведь всё могло быть проще, честнее и… Вспомнился Костя. Ведь мог же тоже хотя бы попытаться понять? Был бы жив. Ведь сколько их таких, коммерсантов девяностых, начавших всё с чистого листа в двухтысячных? Хотя Роговицкий был скорее человеком восьмидесятых, начавшим всё с чистого листа в девяностых… И не шагнувшим в двухтысячные. Не осталось у него на это внутренних сил. – А помнишь Костю Роговицкого? – вдруг спросил он у Прохора.

– Этого блаженного из Питера со своими удобрениями? – спросил Прохор, доставая из пачки сигарету.

– Да. Рощин – это, оказывается, его сын.

Прохор пару секунд подержал зажжённый огонек зажигалки, как будто что-то обдумывая, затем всё же прикурил сигарету, сделал пару затяжек.

– Так это всё не просто так, это…

– Да, это месть. Он думает, что в смерти Кости виноват я. И ещё интересный факт, он не полетел с нами на подписание договора в Рим, сказал, что мать умерла. Но его мать, как оказалось, умерла полгода назад.

– То есть его что-то спугнуло… – предположил Прохоров, – или кто-то предупредил… О чём?

– Не знаю. Он мог сразу отказаться, если чего-то опасался, но отказался в последний момент…

– Значит… Его о чём-то предупредили, у него есть сообщник там, в Риме! Это уже интересно! Нужно поработать над этой версией. На переговорах в Риме много народу было?

– Да нет, переводчик, сам Валетти, да двое помощников каких-то, я не запомнил их должности.

Прохоров молча докурил сигарету, стоя у окна, бросил окурок в камин. Затем обернулся.

– Слушай, – вдруг спросил он, – а как Рощин узнал, что ты вообще знал Костю? Ты же фамилию сто лет назад сменил, ещё в Самаре.