Вдруг его осенила какая-то мысль! Он рывком достал из кармана смартфон, нашёл в галерее фото надписи в рамке, которое он сделал в кабинете Рощина.

– Вот, посмотрите, Рифат! Вы не знаете, что здесь написано?

Сосед мельком взглянул на экран.

– Хм. Это иврит. Здесь написано «И это пройдёт».

– И всё?

– Всё.

– И что же это значит?

– Знаете, Марк! – Рифат осторожно взял Шатова под руку. – Пойдёмте-ка ко мне! Я вас чаем угощу. У меня есть прекрасный среднеазиатский чай, а то я чего-то совсем замёрз. Приглашаю вас, не отказывайте мне, пожалуйста! А за чаем я вам и расскажу о значении этой фразы.

Отказаться после такого приглашения было невозможно, да и Марк получал необъяснимое удовольствие от общения с соседом. А ещё головная боль нарастала, и Шатов должен был принять таблетку.

В доме Рифата оказалось натоплено, большая кирпичная печь давала какое-то уютное тепло. Марк огляделся. Стены обшиты деревом, невысокие потолки, старенькая мебель и потёртый диван, в центре комнаты небольшой круглый стол под скатертью со старомодными кистями и большим абажуром, разливающим приятный приглушённый свет. Всё это создавало атмосферу середины прошлого века, кусочек мещанского уюта, окруженный книгами. Книг здесь было действительно много. Все стены комнаты были заняты полками, на которых ровными рядами стояли самые разнообразные переплёты. Шатов, принимая приглашение, приготовился увидеть вонючую дыру, обиталище спивающегося интеллигента, и был удивлён чистотой и порядком, которые царили в доме.

Рифат тем временем гремел посудой откуда-то из глубины дома, потом Марк услышал, как он прокричал:

– Марк, пальто вешайте в шкаф, справа! Жена сегодня в ночную, проходите не стесняйтесь!

Шатов открыл дверцу, взял свободную вешалку, накинул на неё пальто и в глубине шкафа увидел погоны. Он осторожно отодвинул от офицерского кителя остальную одежду. Погоны майора. Орден Красной Звезды. Медаль «За отвагу». И ещё несколько наград, которых Марк не знал.

– А вот и чай! – раздался за спиной голос Рифата.

Марк закрыл дверцы шкафа, вытряхнул на ладонь таблетку и прошёл к столу.

– Вы когда-нибудь слышали о царе Соломоне? – сосед снял очки и размял переносицу.

– Ну конечно, – пожал плечами Шатов, – царь-мудрец вроде… Кольцо какое-то там было у него…

– Да, верно. Это притча о кольце Соломона и отсылка на вашем фото тоже, очевидно, к притче. Жил царь Соломон, мудрый и справедливый правитель Иудеи. Его часто обуревали страсти, которые ему мешали править. И вот он обратился к мудрецу за помощью. Тот дал ему кольцо и сказал, как будет трудно, читай надпись на кольце. И вот, как наступали тяжёлые дни, Соломон читал надпись «Всё пройдёт». Это до поры помогало ему справляться со страстями, отрезвляло в моменты веселья и давало надежду в моменты отчаяния. Но пришло время, когда, даже прочитав надпись, Соломон не мог укротить ярость, снял кольцо с пальца и собирался выбросить его в море. Но когда, сняв кольцо, он посмотрел на его внутреннюю часть, он прочитал: «Пройдёт и это».

– Хм… – усмехнулся Шатов.

– Да, именно! – Рифат посмотрел на Марка и тоже улыбнулся. – В этом ведь вся суть жизненного цикла, если задуматься. Я что-то не так сказал?

– Эту надпись нам с партнёром оставил третий партнер. Сначала обобрал нас до нитки, исчез и оставил нам это послание.

– Просто так, без причины обобрал?

– История длинная. Если коротко – это месть моему напарнику за смерть отца. Но, как выясняется, в смерти его отца виноват сам отец, а мой напарник совсем и не виноват. Короче, всё глупо, запутанно и… непоправимо… Такой вот вышел отсроченный платёж.

Рифат вздрогнул.

– Как вы сказали?

– Отсроченный платеж я сказал, – Марк устало откинулся на спинку стула.

– Да, верно. А еще вы сказали «непоправимо». Но, уверяю вас, «непоправимо» – это не про деньги…

Лицо Рифата сделалось мрачным, он налил себе и Марку ещё по чашке, сделал глоток и как-то отстранённо начал:

– У меня когда-то был друг… В прошлой жизни…

Вечер историй продолжается, раздражённо подумал Шатов. Таблетка начинала действовать, боль в затылке понемногу утихала и горячий чай был по-особенному приятен после морозного воздуха улицы. От натопленной печи веяло уютным теплом и в целом, Марк ощущал приятное расположение к собеседнику, который, надо признать, совсем вывалился из рамок шатовского о нём представления. Абажур проливал свет на стол, руки и чашку Рифата Марк видел отчётливо, а вот голова и глаза уплывали в тень. Только стёкла очков тускло поблёскивали в полумраке.

– Умер? Или тоже исчез, как и наш "друг"? – съехидничал Шатов.

– Пожалуй и то, и другое… – сосед, казалось, не заметил иронии. – Андрей его звали. Мы вместе с ним в военном училище учились в Ленинграде, а по окончании в одну часть распределились. В восемьдесят пятом Афганистан… Я военным переводчиком, он – замполитом.

Рифат закурил, и Шатов в свете лампы увидел, как у соседа дрожит одна рука. Он задул догорающую спичку и бросил её в пепельницу.

– В тот вечер мы возвращались в расположение в составе четырех БМП. Всё было как обычно, мы сидели на броне, Андрей на замыкающем, я на головной машине. На выезде из ущелья попали в засаду, в левый борт моей машины попали из гранатомёта, взрывной волной меня откинуло на обочину и я ненадолго потерял сознание. Это, наверное, меня и спасло. – Рифат долго стряхивал пепел с сигареты, медленно покручивая её о край пепельницы. – Когда пришёл в себя, вокруг шёл бой. Три машины из четырёх горели, всё было покрыто телами убитых ребят. Андрей вёл огонь из-под целой бэхи, вокруг был просто ад. Потом мне рассказали, что пока я был в отключке, машине, которая шла третьей, прицельным огнём удалось сбить духов с правого склона, но потом и её подожгли. Экипаж весь сгорел. Я попытался вылезти из-за камней, помочь Андрею, но он прокричал мне, чтобы я уводил пацанов ложбиной. Это было самое трудное решение, которое я когда-либо принимал в жизни…

Марк сидел, подперев кулаком щёку, и пристально глядел на Рифата, который как-то суетливо вытер ладонью глаза, приподняв очки.

– Короче, бросил я его....

– Рифат, это война… Вы ведь спасли остальных? – тихо спросил Шатов.

– Четыре человека. Один сержант и трое совсем зелёных пацанов. Мы отдали Андрею почти весь боекомплект и под прикрытием насыпи ложбиной отошли. Когда я пытался ему возражать, он так и сказал: «Спасай пацанов, тут серьёзная войнушка, ещё чутка, и непоправимо получится». Весело так сказал: непоправимо…

– А вы как к своим дошли?

– Мы отошли около километра, минут двадцать слышали бой, взрывы, потом всё стихло, начало темнеть. Костёр разводить было нельзя, и мы ночевали среди камней. Знаете, Марк, уж не знаю, то ли ночь была такой холодной, то ли это совесть так меня грызла, да только так сильно, как в ту ночь, я никогда не мёрз… Утром в небе появились наши вертушки и нас подобрали. На месте боя мы нашли тела наших ребят и четыре развороченных бэхи. На месте, где мы оставили Андрея, осталась лишь куча обгоревших покрышек вперемешку с кусками металла, гильзами да обгоревший ствол от автомата. Даже хоронить было нечего…

– Да уж… – Шатов тупо смотрел на чайник, в котором листья чая, ставшие огромными от кипятка, медленно ложились на дно. – Грустная история.

– Это ещё не вся история, – медленно проговорил Рифат. – Андрея посмертно представили к награде, я с лёгкой контузией пролежал в госпитале две недели. Он снился мне каждую ночь, и это было кошмарное время, меня чуть было не комиссовали. После госпиталя я перешёл на штабную работу в Кабул. А потом пришёл восемьдесят восьмой, и война закончилась. Только не для меня. Нагорный Карабах, Абхазия, Таджикистан… Ранение, ещё одна контузия…

– Награды… – добавил Марк.

– Что? Ах, да… И награды… А потом Чечня, девяносто четвёртый. Этот идиотский по своему замыслу штурм Грозного… Эти детские просчёты генералов, так дорого обошедшиеся нашей армии. Я был ранен осколками мины в обе ноги, лежал в подъезде полуразрушенного дома, с пустым магазином и леденящим душу отчаянием. Услышал арабскую речь и приближающиеся шаги. Их было трое, они оттащили меня в подвал и по разговору я понял, что дела мои плохи. Я заговорил с ними на их языке, и они были ошеломлены. Я мусульманин, и когда под одеждой они обнаружили полумесяц на цепочке, совсем рассвирепели. – От воспоминаний пережитого правый глаз Рифата стал подергиваться, и шрам, проходивший до середины щеки, побагровел. – Сначала они меня просто били, потом начали резать ножом… В какой-то момент появился четвёртый, рыжебородый. Он присел передо мной и долго меня рассматривал. Потом вдруг выпрямился, и в подвале зазвучали выстрелы. Когда я открыл глаза, арабы были мертвы, а рыжебородый стал накладывать жгуты мне на ноги. «Что, Рифка? Всё воюешь?» – это был Андрей.

– Он выжил?! – вскинул брови Марк.

– Выжил. Был ранен, попал в плен, потом остался в Афганистане у талибов. И судьбы у нас оказались схожими. Он тоже был и в Карабахе, и в Абхазии, и в Таджикистане… Да только стороны у нас после Афгана были разными. Он тащил меня на себе на окраины города, находившиеся под контролем федеральных сил, а я терял сознание, опять приходил в себя и опять проваливался в бездну. Почти восемь часов. Я не знаю, как он смог… Мы вышли к нашему блокпосту ночью, он положил меня на землю, и молодой пацан-срочник истерично орал ему поднять руки. Я не знаю, почему Андрей медлил, я как мог кричал ему, чтобы поднял… И пацану, чтобы не стрелял… – Рифат вздохнул. – Нервы у мальчишки не выдержали, весь магазин в Андрея разрядил… Не умел он сдаваться. Так и не сдался никому. Вот тогда я и вспомнил его слова там, на перевале…

– «Непоправимо»?

– Именно. Лёжа там, на холодной грозненской улице, я плакал, как ребёнок. Плакал, потому что случилось непоправимое. Поэтому и говорю вам, Марк, непоправимое – это не про деньги.

Шатов грустно улыбнулся. Хороший мужик этот Рифат, настоящий. С Рощиным, конечно, вышло неприятно, но это всего лишь деньги. А непоправимо… Непоправимо будет уже совсем скоро…

– Знаете, Рифат, вы, наверное, правы! Мы упускаем главное, слишком много беспокоясь о деньгах.

Завибрировал смартфон. Марк смахнул пальцем зелёную трубку.

– Да, милая.

– Ну ты где? Замёрз уже наверное?

– Сейчас приду, к соседу в гости заглянул! – подмигнул он Рифату.

– Давай скорее!

Шатов убрал трубку в карман.

– Супруга? – кивнул на трубку сосед.

– Да, она, мне, пожалуй, пора.

– Разумеется. Вы очень красивая пара, берегите её!

Марк сжал зубы и встал из-за стола. Взгляд упал на стену, всю сплошь покрытую фотографиями в рамках. Старые выцветшие снимки далеко не мирной Рифатовой жизни…

– Что же было потом, после Грозного?

– Потом был госпиталь и увольнение в запас, – глухо проговорил Рифат. – Я дал себе слово больше не брать в руки оружие и с тех пор живу на военную пенсию и переводами. Правда, не так часто заказывают, как хотелось бы, – он усмехнулся. – Не ищите, на этих снимках Андрея нет, – он встал. – У меня нет его фото.

– Что ж, спасибо за чай и за беседу, Рифат, мне было приятно с вами поговорить!

– На здоровье, Марк! Вы почаще заходите, я буду рад!

Дверь за Шатовым закрылась и Рифат подошёл к окну. За стеклом валил крупный снег, тихо покрывая жухлую траву. Опять вспомнился Грозный, холодный город под свинцовым небом, с которого такими же хлопьями падал снег, покрывая грязные кровавые лохмотья на его ногах и заплаканное серое лицо.

ГЛАВА 23

Огромное здание Бангкокского аэропорта Суварнабхуми с высоты птичьего полёта походило на огромный самолёт. Немыслимое количество терминалов составляло его фюзеляж и четыре размашистых крыла, густо опоясанных взлётными полосами. Всюду сновала техника обеспечения полётов, неуклюжими с виду трапами было усеяно всё вокруг. Рощин стоял у огромного панорамного окна терминала «14с» и наблюдал, как вереницы пассажиров наполняют огромный лайнер. Рейс, которым прилетел сам Павел, прибыл в Бангкок час назад, а поскольку багажа у него совсем не было, уже почти полчаса он с интересом исследовал аэропорт. Юля должна была приземлиться только через час, и Рощин заметно нервничал. Он занял место в углу зала ожидания и заказал травяной чай. Последние четыре дня выдались очень нервными, но вчера, закончив наконец все дела в Цюрихе, он вылетел в Бангкок.

Тайланд давно нравился Рощину, тёплый и влажный климат, круглогодичное лето и море с бескрайними пляжами, островами и ласковым солнцем. Теперь, когда Юля будет рядом, можно считать себя обитателем рая на такой грешной и неприветливой земле. Он вспомнил, как они познакомились. После окончания института он работал в одной голландской фирме, они тогда проектировали два путепровода, и в соседнем офисе работала Юля. Их было всего двое русских в фирме, и они часто обедали вместе в ресторанчике напротив. Она была замужем, их обеденный невинный роман длился около полугода, но его невинность не помешала зажечься в груди Рощина настоящему и глубокому чувству. Как потом выяснилось, весьма и весьма взаимному. Он улыбнулся. Сколько лет прошло! Сколько времени они потеряли! Через полгода он заключил контракт в Эмиратах и вынужден был уехать, надеясь, что понемногу забудет свою замужнюю любовь. Не получилось. С тех пор в его жизни было немало женщин, с кем-то из них он встречался один раз, с кем-то несколько недель или даже месяцев, но душа его осталась в том маленьком амстердамском ресторанчике, с окошком, выходящим на канал, кустом цветущей гортензии и Юлей, весело болтающей с ним о пустяках. Рощин давно смирился с тем, что эта женщина никогда не будет его, но два года назад они случайно встретились в Ротердаме. Он уже работал на Знаменского и вёл масштабный проект в Лондоне. Это было невероятно, но они оказались приглашены на один и тот же фуршет! Юля оказалась уже давно разведена, Рощин до сих помнил светлые локоны, падавшие ей на плечи, бордовое платье с огромным вырезом на спине и завораживающей красоты голубые глаза. Они сбежали с фуршета почти сразу, до глубокой ночи гуляли вдоль каналов и говорили, говорили, говорили… Потом пошёл дождь, и они, смеясь, неслись в отель. Павел помнил вкус её губ, запах волос, прекрасное тело, изогнутое безупречными виолончельными контурами в его постели, полумрак, полусон, полуявь…