– Хм… – усмехнулся Марк, – нормальный вариант.

– То-то и оно, что более чем нормальный. Костя хороший был мужик. Правильный. И идейный. Это его и подвело в конечном итоге. Я вложил все свободные деньги, чтобы погасить долги, предприятие опять заработало. Мы даже сдружились, Костя был настоящим идеалистом, верил, что началась другая эпоха и что мир окрашен в розовый. Но через четыре месяца мне позвонил Прохоров и сообщил, что в течение года правительство запускает шесть комбинатов удобрений в разных регионах России, и что туда частными инвесторами будут вложены сумасшедшие деньги. Конкуренцию с ними мы пережить не сможем. Роговицкий отмахнулся от этой информации и продолжал витать в облаках, я же понимал, что это будет битва Давида с Голиафом и нам конец. Я начал скупать акции комбината у сотрудников, и вскоре у меня был контрольный пакет. Параллельно искал варианты, и вскоре нашлись люди, готовые выкупить участок принадлежащей комбинату земли за очень хорошие деньги под строительство элитного микрорайона.

– И он отказался? – удивлённо спросил Марк.

– Наотрез. Даже не отказался, он был в бешенстве! – Знаменский сделал глубокую затяжку, попыхтел сигарой и продолжил: – Мы встретились. Костя откуда-то узнал, что я скупаю акции и посчитал это подлостью. Он так и сказал мне при встрече. Я пытался его вразумить, объяснял, что через год-полтора от нашего комбината не останется ничего, а покупатели на землю могут и не найтись, положение было непредсказуемым. Он орал, что я подлец, что я ничем не лучше чёрных рейдеров и тому подобное… Мы посоветовались с Прохоровым и мне пришлось принимать непростое решение. Костя был уволен с должности директора, а комбинат, точнее земля комбината была продана за очень хорошие деньги. Рассчитались с нами в долларах и наличными, тогда это было обычным делом. Я сейчас уже не помню сумму, но его тридцать процентов я честно привёз ему прямо на квартиру. Целую сумку долларов, на эти деньги Костя мог начать какой угодно бизнес. Только я не успел. Роговицкий накануне наглотался таблеток и умер.

Марк перевернул фото, лежавшее всё это время на столе.

– А Звонарёв? Кто такой Звонарёв?

– Это я. После смерти Роговицкого началось расследование, мне пришлось уехать в Москву, потом в Самару. Пришлось даже изменить фамилию. Знаменская – это фамилия матери. Через годик всё улеглось, дело закрыли и всё вроде успокоилось, – Знаменский вздохнул и поднял глаза на Марка, – только мне уже все равно было, Ольга с Антоном в сентябре погибли, и я не в Питер вернулся, а жизнь стал прожигать, ну да я тебе об этом уже рассказывал. Пойдём ко мне вернемся, я кофе хочу.

Они вышли из бюро и проделали обратный путь по пустому коридору. В приёмной они столкнулись с Сенцовым, и Знаменский кивком головы пригласил его заходить, затем повернулся к секретарше:

– Ира, два кофе сделай, пожалуйста, и можешь идти, уже поздно.

В кабинете Сенцов развернул принесённый лист бумаги и начал коротко, по-военному сыпать фактами из биографии Рощина:

– Рощин Павел Константинович, родился двенадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года в городе Братск, Иркутской области. Был прописан по адресу: улица Коммунаров 11, квартира 45. По данному адресу также зарегистрирована Рощина Нина Александровна, шестидесятого года рождения, умерла в мае месяце прошлого года…

– Погоди, как в мае? – спросил Шатов. – Он же с нами в Рим не полетел, сказал, что на похороны матери нужно!

– Хм, верно. Значит, соврал. А зачем? – Знаменский потёр подбородок. – Хорошо, дальше давай.

– Недвижимости никакой в настоящее время не зарегистрировано, квартира в Братске продана в декабре прошлого года. И по базе вылезла продажа в Питере, в девяносто девятом году, но, наверное, ошибка.

– Третья линия Васильевского острова? – тихо спросил Стас.

– Точно, дом четыре, квартира восемь. Автотранспорта не зарегистрировано, остальное вы знаете, информация из Пенсионного фонда, образование высшее, Делфтский университет, место работы в России – наше бюро.

– Ясно, спасибо. Оставь этот листочек и иди.

Они пили кофе и молчали. Марка охватила апатия, все его планы, так ясно прорисованные несколько часов назад, летели к чёрту. Даже если представить совсем фантастическое, что им удастся вернуть эти деньги, то было очевидно, что он НЕ УСПЕЕТ. У него осталось слишком мало времени. Что он оставит семье? Долги? Все его накопления были переведены в валюту и с лёгкой руки Рощина вложены в покупку площадей в квартале, который очевидно так и не будет построен. Причем реализацией построенных площадей занимается один из отделов компании VALL, то есть компания, которой они со Знаменским должны теперь более пятидесяти миллионов евро.

– Подведём краткий итог, – проговорил медленно Стас. – Мы в полном говне. Деньги вернуть будет нереально. Будем искать Рощина.

– Ты совсем идиот?! – взорвался Марк. – Поискать Рощина? Сопливых вовремя целуют, Стас! Неужели непонятно, что он готовился не меньше года?! Он что, по-твоему, совсем конченный кретин? Пятьдесят лямов! Он приделал ножки куче денег, и ты думаешь он сидит во Франкфурте в аэропорту и ждёт нас с тобой? Рощин, конечно, тварь, но уж точно не дурак! Никогда он мне не нравился, никогда! Но у тебя же чутьё на людей!

– Что ты орёшь?!

– Что я ору? Ты, похоже, кое-что забыл! У меня небольшие проблемы с башкой, и поэтому совсем нет времени гоняться за ним по Европе! Да думаю и у тебя его скоро не будет!

– В каком смысле? – опешил Знаменский.

– Ты думаешь, за такие деньжищи нам ничего не будет?! Итальянцы утрут нос и махнут на пятьдесят лямов рукой? Ты видел на переговорах серьёзного дядю, что сидел рядом с этой рыжей? Думаю, он тебя очень скоро навестит, говорю «тебя», потому что я к тому времени, скорее всего буду там, где меня он навестить не сможет.

– Марк…

– Думаю, от них ты в Самаре не спрячешься, – орал Шатов, – тебя как булку голубям скормят! Стратег грёбаный!

Марк ещё что-то кричал, но Знаменский его не слушал. Его можно было понять, не каждый день узнаёшь, что в твоей книге жизни осталась лишь пара страниц. Стас вдруг отчётливо понял, почему Рощин не поехал с ними на переговоры в Рим. Это же просто! Ему НЕЛЬЗЯ было там показываться! Но почему? Да потому что его там знают! И знают совсем не как руководителя проекта! Этой мыслью он решил не делиться с Шатовым, эту загадку нужно обсудить с Прохоровым, он ведь даже ещё не знает, что ниточки тянутся с девяносто девятого года, может быть, поняв причину отказа Рощина от переговоров, он поймёт, где его искать? В одном Шатов прав, итальянцы просто так это не оставят. Будет либо резонансное уголовное дело о международном мошенничестве, либо… Как всё-таки непредсказуема жизнь! Утром он был владельцем огромного бизнеса, уважаемым в городе бизнесменом и долларовым миллионером. Теперь он фактически нищий должник с перспективой превратиться в обвиняемого в рамках уголовного дела о мошенничестве. Завтра надо будет лететь к Прохорову в Москву и там уже решать, что делать. Если кто-то и сможет помочь, то только он. Между тем Шатов замолчал, очевидно, арсенал гадостей был расстрелян полностью. Стас устало потёр переносицу:

– Ну, всё у тебя? – в его голосе чувствовались примирительные нотки. – Я тебя понимаю, Марк. Произошедшее – полностью моя вина. Моё прошлое как пыльный матрац на соседском крылечке, его выбивают, а пыль к тебе в форточку летит. Я действительно очень сожалею о том, что так вышло. Прости.

Марк снял с вешалки пальто, медленно надел его и вдруг обернулся. Они встретились взглядами.

– И ты меня прости, закипел, – усмехнулся Шатов. – Поеду домой, Вике к ужину обещал.

Спустя несколько секунд дверь за ним закрылась и Знаменский тихонько толкнул шарик маятника. Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк.

ГЛАВА 22

– Пап, ты какой-то грустный! – Ванька доедал спагетти, красный соус «Болоньезе» был размазан по всему лицу, и он смешно помогал себе пальцем собрать последние кусочки. – На работе кто-то плохо себя вёл?

Шатов, который почти не притрагивался к еде, грустно улыбнулся.

– Да, Вань, безобразно себя вели сегодня некоторые.

– А я гол забил «Медведям»! – Ванька отодвинул от себя тарелку и принялся рассказывать, как всё это было.

Марк, к своему стыду, не знал, ни кто такие «Медведи», ни как называется команда, в которой играет сын.

– Вань, а когда у вас следующая игра?

Вика обняла его за плечи и поцеловала в небритую щёку:

– Игры у Ивана по пятницам. Уже второй год.

Она собрала со стола посуду, и вдруг в спальне зазвонил телефон. Вика торопливо вытерла руки полотенцем и вышла.

– Знаешь что, Вань… В следующую пятницу я обязательно пойду на твой матч. Иди ко мне! – тихо позвал Марк.

Ванька прошлепал босиком до отца, и они обнялись. Марк вдыхал запах волос сына и чувствовал, что Иван старается крепко его обнять. Наконец он поднял на Шатова глаза:

– Я тогда, наверное, ещё забью! Пап, а ты что это, плачешь? У тебя слеза вот течёт… – он ткнул своим пальцем на щёку Марка.

– Нет, – улыбнулся Марк. – Нет, Вань, это просто в глаз чего-то попало. – Он торопливо вытер глаза, поцеловал вихрастый затылок сына и посмотрел ему прямо в глаза. – Мужчины, сынок, никогда не плачут. Только от радости иногда, – он опять улыбнулся, – ну беги давай!

Вернулась Вика и принялась загружать посуду в посудомоечную машину.

– Слушай, там Ивану уроки нужно закончить, я ему помогу, а потом, может, фильм какой-нибудь посмотрим?

– Да, давай – рассеянно проговорил Шатов. – Я на улицу пока выйду, подышу воздухом. – Он встал и обнял её за талию, прижал к себе. Так они стояли с полминуты.

– Марк, ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно! Спасибо за ужин. – Он поцеловал её в щеку. – Всё было, как всегда, вкусно! Я скоро.

На улице было уже совсем темно, лёгкий морозец сделал снег жёстким и искрящимся. Марк выпустил в темноту облако тёплого пара, соскреб с перил комок холодного снега и с силой сжал его в руке. Как же здорово было дышать морозным воздухом! В голове наступила приятная свежесть, а уши стало покалывать с непривычки. Шатов поднял воротник и медленно побрёл по дорожке. Все планы летели к чёрту! В голове тяжело висел один извечный вопрос – что делать? С такими огромными долгами их компании, разумеется, конец. Что будут делать итальянцы? Если всё пойдет в рамках закона, то их просто посадят. Точнее посадят одного Знаменского, потому как рука российской Фемиды хоть и суровая, но небыстрая, и сам Марк наблюдать процесс будет уже с небес. Ещё был вариант, при котором они, то есть итальянцы, могут не обращаться в полицию. Что будет тогда, и чем кончится, представить сложно. Всё же Марк надеялся, что Европа – это не дикий Запад и всё будет цивилизованно. Странное дело, произойди все сегодняшние события ещё неделю назад, Марк был бы в бешенстве, наверняка бы уже напился до чертей и, возможно, сам бы полетел в Европу разыскивать Рощина. Сейчас же на все эти экстравагантные поступки не было ни сил, ни желания. Весь ужас произошедшего был в том, что оставить Вике с детьми было теперь нечего. Дом, машина, около полумиллиона рублей на текущем счёте, вот и все наследство. Марк не представлял, чем будет заниматься никогда не работавшая Вика и на что они будут жить. А ещё он не представлял, как ей сказать о том, что совсем скоро она останется одна. Шатов увидел впереди тёмную фигуру, появившуюся из-за поворота и спустя несколько секунд узнал в ней Рашид-Ришата.

– Здравствуйте, Марк! – стёкла очков холодно блеснули в полумраке безлюдной улицы.

– Добрый вечер.... Эээ..

– Рифат, – рассмеялся Рашид-Ришат, – меня зовут Рифат. Не чувствуйте за собой вины, Марк, многие трудно запоминают. У вас не будет огоньку?

Хотя было темно, Шатов почувствовал, как залился краской. Он был благодарен Рифату за такт и одновременно удивлён, что не чувствует обычного раздражения. Тихий голос соседа, носившего совсем не славянское имя, был совершенно без акцента. Даже улыбка показалась Марку дружелюбной и располагающей. Шатов суетливо порылся в карманах и нашёл наконец зажигалку. Вспышка на секунду осветила лицо Рифата, его чёрные старомодные усы с седыми ниточками, смуглую кожу, тонкий шрам, ведущий от виска до середины щеки, и живые насмешливые глаза.

– Извините, Рифат… А можно мне тоже… сигарету?

– О, конечно! – он достал из пачки белую полоску. – Не знал, что вы курите!

– Мы много друг о друге не знаем, – неожиданно для себя сказал Шатов, – да и вообще.... Как выясняется, мы ничего не знаем.

– Ну, эта мысль совсем не новая, – улыбнулся Рифат.

– В каком смысле?

– В том смысле, что это практически цитата. «Я знаю, что ничего не знаю» – это сказал Сократ.

Шатов почти почувствовал, как у него приоткрылся рот. Рифат рассмеялся:

– О, не удивляйтесь, Марк. У меня бывает лирическое настроение, пребывая в котором мне нравится поговорить, а сейчас у меня именно такое настроение. Дело в том, что сегодня я получил заказ на перевод книги с арабского языка. Вы не представляете, как я был рад! – Рифат глубоко затянулся и расцвёл в улыбке.

Шатов ушам не верил. Человек, которого он считал за алкаша и недоумка, живущий прямо по соседству, оказывается, переводит книги с арабского языка! Очевидно, что Рифат заметил его удивление, потому как продолжил:

– Я по образованию языковед. Всю жизнь переводчиком работаю.

– С арабского?

– Да не только, – сосед затушил бычок и бросил его в урну. – Я в совершенстве владею английским, немецким, португальским, испанским, арабским и пушту. Читаю и перевожу на иврите и хинди. Но хинди знаю слабее всего, – улыбнулся Рифат.

Шатов тоже погасил окурок. Затылок начал наливаться свинцом. Он вынул из кармана пузырек, но потом вспомнил, что запить таблетки нечем и убрал его обратно в карман.

– Марк, вы очень плохо выглядите, что-то случилось?

– Да, пожалуй, – пробормотал Шатов. – Сегодня был очень плохой и трудный день…