– Сукин ты сын! – рассмеялся Шатов.

ГЛАВА 8

Рощин брёл по подмороженному утреннему асфальту. День выдался туманным, и белые облака укутывали окружающий его мрачный пейзаж. Шесть алых гвоздик в его руках были, пожалуй, единственными цветными пятнами этого монохромного ноябрьского утра.

Павел вдыхал холодный воздух и шёл, шёл. Линии покосившихся крестов и мрамор памятников, чёрные, какие-то траурные силуэты облетевших лип, пыльные искусственные цветы на могилах, припорошённые первым талым снегом и огромные вороны, деловито сидящие на оградках, – и всё это в какой-то окутывающей и от этого жутковатой тишине. Городское кладбище занимало огромную территорию, Рощин даже не мог примерно прикинуть, сколько же людей здесь лежит. Пригорок, с которого он сейчас спускался в поросшую ивняком седловину, был весь усыпан оградками, памятниками, крестами. Здесь уже никого не хоронили лет двадцать, свежие могилы копали на спуске, прямо у границы кладбища. Рощин остановился и поглядел вперёд. Там, за границами оврага, вновь начинался подъём, и в паре километров Павлу хорошо был виден нефтеперерабатывающий завод, огромное промышленное производство с кучей зданий, технологических сооружений, вышек, цистерн, труб. Венцом всему был столб пламени из факельной установки, и это пламя как бы завершало смысловую картину действительности. Огонь – символ жизни, делал пейзаж цветным, затем происходил плавный переход от чётких силуэтов завода к покрытой туманом чёрно-белой низине, из которой на Рощина смотрели кресты, кресты, кресты… Символично, подумал Павел. Он достал из кармана телефон, ещё раз перечитал вчерашнее сообщение: «Встреча невозможна. Ты не забыт». Он вздохнул, убрал телефон в карман и продолжил свой путь. Метров через пятьдесят он обогнул огромную гранитную плиту, очевидно, памятник какому-то очень важному при жизни гражданину, сделал ещё несколько шагов и остановился. С фотографии на памятнике на него смотрела мама. Павел сам выбрал это фото, сделанное лет двадцать назад, мама на снимке была ещё молода, и Рощин хотел помнить её именно такой, красивой, здоровой и с улыбкой на лице. Он опустил ладонь на земляной холмик, другой рукой аккуратно положил к фотографии цветы:

– Привет, мам!

Он достал из кармана пачку сигарет, хотя не курил уже больше пяти лет.

– Прости, я закурю.

На Рощина вдруг стало накатывать странное отчаяние. Отчаяние невозможности что-то исправить. Руки била мелкая дрожь, он как-то неуклюже раскурил сигарету.

– Вот, цветы тебе принёс… Знаешь, я очень жалею, что не дарил тебе цветов. И не приезжал подолгу. Прости, мам… А сейчас так много хочется рассказать, и так обо многом спросить… Но ты знаешь, вот всё думал успею… На следующей неделе или завтра… Помнишь, ты обижалась что не звоню? – Рощин грустно улыбнулся, он не заметил, как слёзы давно катились по его небритому лицу. – А я всё как-то.... Некогда.... Попозже… А теперь вот некому.

Он вытер рукавом наполовину высохшую слезу, погасил окурок. Несколько минут сидел молча, глядя куда-то вдаль.

– А помнишь, ты рассказывала об отце? Помнишь, как я уезжал на его похороны? Ты говорила, что в письме написано, что это рак? Нет, мам, всё не так. Знаешь, когда я приехал, он уже неделю как похоронен был. Мне ключи от квартиры соседка передала. Хорошая оказалась женщина…

Рощин помолчал. Давние события его приезда в Питер стояли перед глазами и ему казалось, что он помнит даже запах жареной картошки в квартире отцовской соседки:

– Ты выпей, парень. За упокой души Константина Витальевича. Хороший был человек.

Рощин опрокинул в себя рюмку тёплой водки, нутро обожгло и стало невыносимо муторно. Он глубоко вдохнул в себя запах горбушки чёрного хлеба и быстро закусил мерзкий вкус солёным огурцом. Соседка хлопотала у плиты, в соседней комнате её десятилетний сын терзал скрипку под монотонные советы репетитора. Павел огляделся. Квартира была огромной, высокие, дореволюционные потолки, местами сохранилась даже лепнина, паркет точно такой же, как в квартире отца, и большие окна, выходящие на третью линию Васильевского острова. Рощин никогда до этого не бывал в таких квартирах. Выросший в квартале типовых хрущёвок, он любовался каждой дверной ручкой, каждым изгибом оконных рам, казалось, что все предметы вокруг знают очень много интересных историй, но отчего-то молчат. Вообще, это ощущение «знающей молчаливости» окружающего пространства не покидало его с самого приезда в город на Неве. Между тем соседка открыла подвесной буфет, достала из него какой-то конверт и села напротив Рощина:

– Вот. Константин Витальевич сказал, что ты обязательно приедешь. Это его письмо, он просил тебе передать, если с ним что… А тут видишь как… Скорая приехала ночью, забрала в больницу и всё.

Павел взял со стола конверт. Соседка вдруг понизила голос:

– Только странно всё произошло… Говорят рак, но я не верю. Как-то быстро и неожиданно всё случилось. Я утром цветы у него хотела полить, открываю, в ванную прошла воды набрать, а там в ведре мусорном четыре упаковки снотворного. Все пустые… Так вот.

Рощину не хотелось читать письмо при постороннем для него человеке и не хотелось идти в квартиру отца, ставшую теперь его квартирой, как он вчера узнал после встречи с нотариусом, поэтому он поблагодарил женщину за всё, убрал конверт во внутренний карман пиджака и спустился на улицу. В память врезалась дорога к набережной, рваные питерские облака и свежий балтийский ветер напускали на асфальт тени, мчащиеся по дорогам, фасадам домов, отражающиеся тёмными пятнами на водах Невы и стеклах Зимнего дворца. Он шёл по Университетской набережной, сердце отчего-то бешено колотилось. Вот слева за спиной остался дворец Меншикова и показалось остроконечное здание Кунсткамеры, Рощину вдруг отчаянно захотелось к воде, он спустился к самой её кромке у опоры Дворцового моста, присел на корточки и зачерпнул ладонями речную воду. Солнце играло бликами на поверхности, вода была торжественно мрачной. За спиной проезжали машины, справа на него смотрели две любопытные чайки, время замерло. Рощин умыл лицо, дождался, пока ветер высушит кожу на ладонях, и наконец понял, что готов услышать последние слова отца. Отца, которого не знал и никогда уже не узнает.

Здравствуй, Павел! Так уж вышло, что ты меня совсем не знаешь. Да и я тебя… Я очень жалею, что всё сложилось именно так, и прошу у тебя прощения за всё. Я прекрасно понимаю, что должен многое рассказать, за многое оправдаться, и понимаю, что простить меня ты вряд ли захочешь. Жизнь мною прожита, и теперь, оглядываясь назад, я прекрасно вижу, что прожить её надо было иначе. Тяжело понимать, что ничего уже не исправишь. Теперь я один (в чем виноват сам), нет ни жены, ни детей, ни внуков. Не знаю, захочешь ли ты знать то, о чём я тебе расскажу, но я всё же попробую. В конце концов, возможно, это нужно мне даже больше, чем тебе.

Мы познакомились с твоей матерью в 1981-м. За те несколько дней, что я был в Братске, мы очень… очень сблизились. Оглядываясь назад, могу с уверенностью тебе сказать, что это были самые счастливые дни в моей жизни. Я обещал приехать за ней… Не случилось. Меня направили в командировку за границу, я два с половиной года работал в Венгрии, потом ещё семь в Восточной Германии. Была раньше такая страна… Занимался перениманием опыта в производстве сельскохозяйственных удобрений, работал на комбинате по их производству и составлял отчёты для советского правительства. Даже жениться там успел. В целом жил очень неплохо, всем обеспечивало правительство, а заработок копился на счёте, потому как тратиться было не на что. А потом пришёл 1990 год. Рухнула страна, железный занавес, система… Открылись новые возможности… Контракт немцы продлять не стали, а моя фрау Грета не захотела ехать со мной в «империю зла». А я вернулся. Как сейчас помню свой шок после возвращения из сытой Европы в голодную, злую и потерявшую ориентиры страну… Стоит ли говорить, что мне в то время было совсем не до личной жизни и Братска, нужно было как-то зарабатывать деньги. Используя старые связи и наработки, я зарегистрировал совместное российско-германское предприятие, стал возить через границу одежду и бытовую технику. За год я заработал баснословные деньги. Вместе с этим я понимал, что спрос на товары широкого потребления будет падать, и в огромной стране, с её площадью пахотных земель, необходимы будут качественные удобрения. Все деньги я вложил в покупку оборудования и сырья для производства. Старый советский совхоз в области был выкуплен мною за какие-то копейки. Ещё год ушёл на ремонт, настройку линий и обучение сотрудников. К концу 1992 года мой комбинат выпустил первую продукцию. К 1995 году нам принадлежало 74 процента рынка удобрений в России. И я понимал, что это далеко не предел.

Дальше было ещё интереснее. Комбинат получил огромный валютный кредит в банке под залог своего имущества на пять лет. Мы открыли четыре новые линии и в несколько раз увеличили объёмы производства. Практически всё уходило на выплату заработной платы и кредитных платежей, но я знал, что через пять лет мы будем зарабатывать очень хорошие деньги. Оглядываясь назад, я и сейчас думаю, что всё бы получилось… Если бы не девальвация 1998 года. Помню ту осень смутно… Я очень много пил. В августе доллар стоил чуть больше шести рублей, к декабрю стал стоить двадцать. Но я не следил за курсом. Мне было нечем платить по кредиту уже в октябре месяце. Сначала меня начали бомбардировать требованиями из банка, потом звонить какие-то уголовники, и мне стало страшно выходить на улицу. Вот тут-то и появился этот человек.

Он приехал ко мне на комбинат в ноябре. Его фамилия Звонарёв. Это страшный человек. Хотя мне тогда показалось, что он – мой единственный шанс. Шанс спасти комбинат. За половину моей доли в акциях он готов был покрыть кредит. Я был в таком положении, что отказаться возможности не было. Кредит был погашен, и я думал, что всё страшное позади. Но это оказалось только началом. Я занимался работой с поставщиками и заказчиками, которых стало значительно меньше, многие тогда испытывали большие трудности с деньгами. Нам с трудом хватало на выплаты работникам, часть из которых пришлось сократить. На комбинате из пяти линий работали две. А в это время Звонарёв за моей спиной скупал акции комбината, находящиеся на руках у акционеров. Два месяца назад он завладел контрольным пакетом и объявил об остановке комбината. Далее я был уволен с должности директора, ещё через неделю запущена процедура банкротства. Так дело, которому я посвятил десять лет жизни, перестало существовать. Я не знаю, зачем пишу это тебе, будет ли тебе интересно, чем я жил все эти годы? Пишу, как и жил, для себя. Это очень больно осознавать, но прожита жизнь неверно… Но это та плёнка, которую назад не отмотаешь. Не суди меня строго, Павел. Я всё понимаю и прошу у тебя прощения. За то, что не был на утренниках в детском саду, за то, что не отвёл тебя в первый класс и не был на твоём выпускном. Мне очень бы хотелось всё исправить. Но я не знаю как.

P.S. Оставляю тебе свою квартиру. Она не заменит отца, но её продажа поможет осуществить какую-нибудь мечту. Стыдно, но я не знаю, о чём ты мечтаешь. Прощай!

Огромный ворон сел на оградку в нескольких метрах от Рощина, деловито посмотрел по сторонам, поворачивая голову то на один бок, то на другой, затем, как-то резко оттолкнувшись взлетел, громко захлопав огромными крыльями. Этот звук вывел Павла из воспоминаний, и он вдруг понял, что изрядно замёрз. Тело дрожало, и Рощин не понимал, то ли от холода, то ли от этого возврата в прошлое. Письмо отца он помнил наизусть, помнил каждую строчку, помнил повторяющиеся слова с просьбами о прощении и сожаления о допущенных в жизни ошибках. Простил ли он его? В тот момент, пожалуй что и нет, но время шло, Рощин взрослел и отношение к уже умершему отцу менялось. Спустя несколько лет Павел даже стал замечать, что мысленно советуется с ним, рассуждает, что бы сказал отец, что бы посоветовал. В квартире он нашёл альбом с фотографиями, несколько снимков были сделаны незадолго до смерти, и Рощин никогда с ними не расставался. Эти снимки он хранил в чехле своего айпада вместе со снимками матери. Вот и сейчас он расстегнул молнию сумки, достал планшетник и аккуратно вынул фото. На дне сумки нашлась и небольшая бутылочка с коньяком. Рощин отвинтил крышку:

– Земля вам пухом, родные мои!

Коньяк приятно обжёг нутро, разливаясь по телу теплом. С фотографии на Рощина смотрел молодой мужчина. Он сидел за столом, подперев ладонью подбородок, смотрел на Павла живыми карими глазами и улыбался. Рощин вспомнил, как мама говорила, что эта улыбка когда-то и решила вопрос их знакомства и, как следствие, предопределила его, Павла, рождение. Рощин вновь закурил. Глубоко затянувшись, выдохнул тёплый сизый дым:

– Я нашёл его, отец. Ты дал мне только его фамилию, а я всё равно нашел.

Рощин долго думал, почему отец не написал ни имени, ни отчества той мрази, что забрала у него всё. А потом вдруг понял. Он просто не хотел, чтобы Павел совершил какую-нибудь глупость. Ни прямо, ни косвенно отец не толкал его к сведению счётов, да и в то время что мог Рощин?

– Я не искал его, всё решил случай. Навел справки, всё точно сходится, это он. Звонарёв. – Павел осторожно заправил край фотокарточки под керамический портрет мамы на памятнике. Теперь родители вместе смотрели на него. – Он будет наказан, отец. Обязательно. Прощайте!

Он сделал ещё глоток коньяка, поставил бутылку на бетонный приступок и поднял воротник пальто. Холодный ветер трепал волосы и залезал под одежду, начинался осенний снегопад. Рощин шёл по аллее кладбища не оглядываясь, он давно всё решил и чувствовал удовлетворение. Так бывает, когда мы долго вынашиваем какой-то план, обдумываем, сомневаемся, взвешиваем аргументы, меняем детали. И наступает момент истины, момент, когда всё отточено, учтено и готово к исполнению. Осталось перейти некий личный психологический Рубикон.