Рубикон Рощина был перейдён.

ГЛАВА 9

Скоростной поезд компании Frecciarossa проносился по пригороду Рима. Марк удобно развалился в кресле, мысленно прорисовывая маршрут их путешествия, который несколько минут назад сообщила ему Вика. Выходило очень даже мило. Через четыре часа они должны быть в Венеции, где она сняла апартаменты на две ночи в самом центре родины Казановы, недалеко от моста Риальто. Затем они возьмут напрокат машину и двинутся в городок Мальчизине, на берегу озера Гарда. Там они будут два дня, затем Флоренция – три дня, Милан – четыре, и наконец возвращение в Рим, где у них целая неделя. Марк не стал говорить Вике о своем сюрпризе с яхтой в Чевитавеккье, на то он и сюрприз, и теперь улыбался, глядя на неё.

Вика сидела напротив и что-то писала в записную книжку смартфона, слегка прикусив губу, и Марк невольно ею залюбовался. Наманикюренный пальчик бегал по экрану, свет от которого падал ей на лицо, ронял весёлые блики на яркие от дневного света голубые глаза. Русые волосы красиво падали жене на плечи, одна из прядей свисала прямо над экраном, но она была так сосредоточена, что этого вовсе не замечала. Шатов вдруг подумал, что раньше Вика была гораздо темнее, он помнил это совершенно отчётливо. Вот только вспомнить, давно ли это было, Марк не мог, как ни напрягал свою память.

– Ты покрасила волосы?

– Подожди… – Вика торопливо дописала строчку и подняла на него глаза. – Что, прости?

– Ты покрасилась? – Марк кивнул на её волосы

– Да, Шатов. Тебе нравится?

– Очень.

– Правда это было почти четыре месяца назад, но это уже неважно, так ведь? – усмехнулась Вика

– Прости, я не заметил… – начал было Шатов.

– Не нужно, Марк. Я знаю, что ты сейчас скажешь. Последние месяцы были сложными, тебе они стоили кучи нервов и далее по тексту.

– Так и было…

– Я понимаю, поэтому никаких проблем. Не заметил, и не заметил…

– Окей, сменим тему, – улыбнулся Шатов. – Что пишешь?

Вика пристально посмотрела на него.

– Ты правда хочешь знать?

Он кивнул.

– Я веду дневник. Даже не дневник, а просто… записи. Иногда записываю свои мысли, наблюдения, иногда стихи.

– Серьёзно?! – поднял брови Марк.

Вика перевела взгляд за окно. Пейзаж не проплывал, он пролетал за стеклом. Небольшая деревенька с добротными маленькими домиками, ровно высаженные оливковые рощи перетекали в залитые солнцем поля, жёлто-пшеничное море – в виноградники, затем перед глазами проносились обычные перелески, такие, какие можно наблюдать с средней полосе России из любого окна любого российского поезда.

В голове Марка боролись два чувства – удивление и любопытство, и если первое отпустило его достаточно быстро, то из хищных лап второго было не так-то просто выбраться.

– Дашь почитать?

Она повернула голову. Марк вновь залюбовался ею. Белая блузка с расстёгнутыми верхними пуговицами, плавная линия шеи с двумя яркими родинками, неброский макияж и солнечные очки, поднятые на волосы – всё это расшевелило в Марке какие-то внутренние вибрации. Он вдруг вспомнил, что ещё несколько лет назад он не засыпал, не покрыв эти родинки поцелуями.

– Тебе действительно интересно?

– Очень.

– Нет, Марк. Всё почитать не дам, там много личного, чем бы мне не хотелось делиться ни с кем. Может быть, когда-нибудь… Выборочно могу.

– Хорошо, – согласился Шатов

Вика улыбнулась и погрузилась в смартфон.

– Вот, пожалуй. Из архивов так сказать… Помнишь мы в Испанию с детьми ездили четыре года назад?

– Конечно. Погоди, как четыре?

– Четыре, Шатов, четыре… Вот тебе четырёхлетняя запись из Испании. – Она нажала кнопку «отправить» и в кармане Марка просигналил смартфон.

Я где-то читала, что человек молод, пока позволяет себе иногда быть ребёнком… И вот мы идём с сыном на пляж, наш путь пролегает по территории отеля, где пол выложен чёрной и белой плиткой. Марк и Ванька, конечно, перескакивают только по чёрной, потому что, наступив на белую, ты срываешься в пропасть.

Песок на пляже раскалён, и мы все бежим в море. Вода лазурно-голубого цвета, и волны накатывают на берег и размывают песок под ногами, оставляя после себя лишь блестящую и девственную поверхность. Сначала мы катаемся на волнах, и Ванька крепко держит Марка за шею ручонками и кричит в ухо, предупреждая об очередной большой волне, а потом смешно задерживает дыхание и закрывает глаза.

Я с берега наблюдаю за ними, за двумя детьми – большим и маленьким, а они уже лежат на мелководье, лицом к берегу, подставив филейные части под волны, и они то выбрасывают их на берег, то затаскивают обратно в воду, набивая в плавки песок, а в глаза и уши морскую соль. Оба они хохочут и выглядят абсолютно счастливыми.

И я вспоминаю детство и смуглую спину моего отца, за которую держусь изо всех сил, а он гребет сильными руками на глубину. И многое во мне пробуждается и накатывает из прошлого, когда я надеваю очки и погружаюсь в молчаливую глубину. Я словно погружаюсь в себя, прогребая мимо камней, водорослей и стаек мелкой рыбешки.

Скоро закат. На берегу мягкий свет, длинные тени и пустеющий пляж. И никуда не хочется.

Марк читал, и на лице растягивалась улыбка. Он помнил тот отдых очень отчётливо, даже тот день, так красиво описанный Викой.

– Слушай, ну это прекрасно! – он наконец отвлёкся от чтения. – Я прям как будто вернулся в тот день! – рассмеялся Марк.

– Я бы очень хотела вернуться, – голос Вики был очень тихим.

– Куда? – не понял Шатов. – В Испанию с детьми?

– В то время. Я бы хотела вернуться, отмотать плёнку, – она сделала небольшую паузу. – Знаешь, Марк, это ведь была последняя наша поездка, – она сделала акцент на слове «наша».

– Не, мы же потом на Крите ещё были, в Турции, Эмиратах.

– На Крите ты не расставался с ноутбуком. В Турции с нами были Знаменские, и трезвым я тебя видела только в аэропорту, а Эмираты, – она горько рассмеялась. – Из Эмиратов ты улетел по очень важным делам через три дня.

– Вик, ну ты же знаешь…

– Знаю, Шатов, всё знаю. Поэтому и говорю, я очень хочу вернуться назад… – она опять перевела взгляд за окно. – Я хочу, чтобы ты как раньше, думал о нас с детьми, а не о контрактах, встречах, переговорах и деньгах. Знаешь, мне очень трудно все сейчас объяснить, мысли скачут, – она повернула наконец голову и посмотрела ему прямо в глаза. – Хочешь, я дам тебе почитать ещё одну запись? Я написала это в Эмиратах.

На этот раз она не стала ничего ему пересылать, а просто протянула свой смартфон:

Когда тебе переваливает за сорок, жизнь непостижимым образом меняется. И вот вы едете с ним на отдых в какую-нибудь страну, или просто на берег моря в своей стране, снимаете номер в отеле, и ты уже представляешь, насколько романтичными будут ваши вечера вдвоём, на тёплом прибрежном ветру… Насколько вкусным будет вино и как сладки поцелуи… Как мил он будет утром, когда восходящее солнце будет падать на простынь, и как приятно будет нежиться в постели под его утренними лучами. И ничего не будет вас отвлекать от этой неги, созерцания, погружения друг в друга… И вы будете болтать о чём-то очень важном, вспоминать прошлое и хохотать над старыми шутками…

Реальность бьёт тебя прямо по морде. Бьёт наотмашь пониманием того, что разговаривать вам стало не о чем. Совсем не о чем. И по-настоящему важных тем не осталось… Так, бытовуха и междометия, и старые шутки отчего-то не вызывают даже улыбки, лишь тихое внутреннее раздражение и горечь. Горечь чего-то потерянного и теперь недоступного. И вы сначала устаёте от перелёта и падаете спать в восемь вечера, а утром вам нужно куда-то торопиться, и ветер у моря слишком сильный, и вина совсем не хочется, а вечером он засыпает у телевизора под любимый сериал. 

А еще гаже тебе от того, что ваши прикосновения теперь не бьют током возбуждения, они вообще перестали раздражать рецепторы. Это словно детская игрушка с севшей батарейкой, светодиоды в глазах ещё тлеют угольками, а руки и ноги уже не двигаются. Но! Самое ужасное в этом всём, что ты не знаешь, чего делать. Ты растеряна и зла, замкнута и раздражительна, но пути выхода не видишь. Совсем. И вы даже не можете об этом поговорить, ведь разговор должен с чего-то начаться, а как его, этот разговор, начать? Ведь ты не можешь сказать:

– Слушай, меня раздражает, что я тебя совсем не возбуждаю как женщина! Ну как это ты равнодушно смотришь на меня голую? Ты уж давай, соберись!

Как вообще на эту тему можно начать разговор? Разговор о тонкой, хрупкой материи, о искре между людьми? Ведь она либо есть, либо нет, и если её нет, то ты сама тоже в этом виновата. А эта простая мысль тебя ещё больше раздражает. И ты думаешь, что если что-то делаешь неправильно, то и разговор должен начинать он! А он не начинает, и либо его всё это устраивает, либо… А что либо? Другого варианта и нет. Ведь если его всё устраивает, то это совсем плохо, и тогда это неразрешимый, эпический и метафизический тупик.

Шатов положил смартфон на стол. Теперь настала его очередь смотреть в окно. Повисла долгая, тягучая и тяжёлая пауза. Наконец он неуверенно пробормотал:

– Ну-у… Я не думал… Что, разве всё так плохо?

– Не думал? Так подумай, Марк! Знаешь, я всё хотела написать тебе, потому как думала, что разговаривать на эту тему без нервов и непечатных слов у меня вряд ли выйдет. Но раз уж у нас начался этот разговор, и ты даже никуда не торопишься сейчас, то я попробую. – Вика сложила руки в замок и посмотрела ему прямо в глаза. – Ты не заметил, Марк, что мы стали далеки друг от друга, как Арктика с Антарктикой? Возможно, тебе нравятся наши теперешние отношения, отношения как после 50 лет брака, но на меня они производят тягостное впечатление. Я смеялась над фильмами, где показывали супругов, ночующих в разных комнатах и постелях, но постепенно мы дошли до того, что это становится реальностью.  И знаешь, весь парадокс состоит в том, что мне не в чем тебя даже упрекнуть. Ну согласись, глупо обижаться на человека, который просто тебя разлюбил? Или не любил.

– Вик…

– Не перебивай меня сейчас, пожалуйста, мне очень тяжело говорить. Вот представь, к примеру, тебе не нравится рисовый суп. Ну ты же можешь об этом сказать, и я не буду его варить и проблем никаких, ведь так? – Марк кивнул. – А какова цена выпрошенных ласк? Ощущение, что всё это из-за жалости. А так ещё хуже. Я много думала над тем, почему так произошло. И вот, представь, мне на ум пришла аллегория. Я устала грести, Марк! Мы с тобой сидим в лодке, я гребу, а ты наслаждаешься пейзажами, и вот… я устала. Я устала быть инициатором, устала от того, что мне тебя ещё хочется, а тебе меня уже нет. Наверное, я сама виновата, но я всё же не понимаю, почему так сложилось. И от этого мне ещё хуже.

Голос Вики дрогнул, но она подавила слёзы. Марк не решался ничего сказать, он просто слушал её монолог.

– Шатов, огонь в костре нужно поддерживать обоим, ведь пламя не вечно. Любовь – дама очень ветреная. Она не терпит, когда вы сидите на берегу моря под звёздами и не целуетесь. Она презрительно смеётся, когда в холодильнике остывает бутылка вина, а вы смотрите разные сериалы на телефонах в трёхстах метрах от набережной… И ещё… Это даже унизительно… Унизительно, когда выходишь из душа, ложишься без одежды в постель и ждёшь, не прикрываясь, тебя… А ты приходишь, мельком взглянув, как на мебель, ложишься рядом и со святой простотой произносишь свое «спокойной ночи». Знаешь, Марк, после такого бывает бессонница…

Шатов молчал. Разумеется, он чувствовал, что сломалось что-то важное. А может, не сломалось? Может, просто за нагромождением пролетающих дней, каждодневными заботами, стрессами, работой и второстепенной по сути рутиной они просто потеряли что-то? Так бывает, когда ты тащишь в свой гараж всякий хлам, старую мебель, оставшуюся от переезда, какие-то ненужные запчасти, сломанную бытовую технику, обрывки проводов и коробку от микроволновки, старые шины и сломанные удочки, пустые канистры и связки лыж. Проходит время, и ты понимаешь, что гараж больше не выполняет своей основной функции – в него невозможно поставить машину.

Шатов опустился рядом с Викой на сиденье.

– Иди ко мне! – он обнял её обеими руками, прижал голову к своей груди. – Мы всё вернём, я тебе обещаю!

Они долго сидели обнявшись, и Марк чувствовал, что рубашка на его груди стала мокрой. Вика беззвучно плакала, слёзы текли по её лицу, а он целовал её волосы на макушке.

– А знаешь что? – он вдруг оживился. – Я тебе обещаю, что пока мы здесь, пока в отпуске, меня ни для кого нет в живых! – он демонстративно выключил свой смартфон и передал ей. – Вот, держи! Убери в сумку. Только ты и я! Пусть весь мир подождёт!

– Договорились, – Вика наконец улыбнулась. – Только я не буду свой выключать, нам понадобится навигатор и связь с детьми.

– Ну, судя по запланированному маршруту, навигатор нам точно понадобится.

Напряжённость, рожденная Викиными записками, понемногу разрядилась. Они оба почувствовали облегчение и даже какой-то прилив сил, Марк достал из небольшого рюкзака купленные бутерброды и бутылочки с соком, и они с аппетитом принялись за еду.

Марк наконец огляделся вокруг. В вагоне, если так можно было назвать современное пространство вокруг, было достаточно просторно. Огромные панорамные окна сияли чистотой, стены прекрасно поглощали звук, и складывалось впечатление, что они не катят по монорельсе, а пролетают над землёй. Большой экран над дверьми вагона показывал их местоположение на карте в реальном времени, пройденный и оставшийся километраж и время прибытия на следующую станцию. Но больше всего Марка, конечно, интересовала скорость. Цифры на экране менялись и в отдалении от станций и городов показывали триста двенадцать километров в час. При этом можно было слышать, что в огромных наушниках сидящего через проход парня играет «Alejandro» Lady Gaga.