Конечно, я не буду падать на пол и закатывать истерику. Я даже реветь не буду, когда Лиля возьмёт меня за руку, и мы пойдём домой. Я просто твёрдо решу, что, когда через пару лет приду в эту школу учиться, я первым делом побегу в столовую и куплю себе жёлтое желе с двумя тёмно-красными черешнями.

Каково же было моё разочарование, когда я действительно пришла в школу учиться, побежала в столовую, а никакого желе там не оказалось. И все последующие одиннадцать лет желе там не готовили ни разу! Только унылые булочки с маком. Видимо, я всё-таки не за того президента проголосовала.

Выступает Юля!

«Домашний концерт!» – старательно пишу я печатными буквами. У меня очень важное дело – я рисую афишу своего собственного концерта. Недавно мы с Мишей сходили в Музыкальный театр на какой-то концерт. Честно говоря, было скучно: тётки в разноцветных платьях плясали, чего-то там изображали, я под конец даже уснула. В цирке намного интереснее. И пели плохо, заунывно и непонятно. Кто ж так поёт, подвывая? Петь надо как мои любимые певцы на пластинках! Как Вилли Токарев, например! О, я очень уважаю Вилли Токарева – его пластинку я откопала у Миши на шкафу и часто ставлю на проигрыватель.

Проигрыватель мне отдали в полное распоряжение, надарив кучу пластинок со сказками. Тут есть «Старик Хоттабыч», «Маленький Мук» и даже «Пиф и Геркулес». Но сказки слушать мне не очень нравится, а вот музыка – другое дело. Я ставлю все Мишины пластинки одну за другой, откладывая те, что мне по душе. Есть, например, Жанна Бичевская. Тётенька с гитарой, которая поёт про поручика Голицына. Я очень люблю эту песню, часто в неё играю. Как играть в песню? Очень просто! Ставишь пластинку, достаёшь свою пластмассовую красную лошадь, Росинанта, садишься на неё, делаешь трагичное лицо – и всё, ты поручик Голицын. Малинин мне тоже нравится: у него есть песня про кладбище Сент-Женевьев де Буа. Ничего не понятно, особенно фраза про «русские буквы, французский погост». Я не знаю, что такое «погост», знаю только слово «помёт», но тогда картинка совсем уж не складывается. Но больше всего мне нравятся Добрынин и Вилли Токарев. У Добрынина есть весёлая песня про «Бабушек-старушек», у которых ушки на макушке. А у Токарева я люблю вообще все песни: и «Нью-Йоркского таксиста», и «Над Гудзоном», и «В шумном балагане». У него почти все слова понятные, и в его песни играть легко. Песня «В шумном балагане» – это же целый спектакль!

– Лёвка-Паганини, если разозлится, он своею скрипкой всех с ума сведёт, – надрывается Вилли Токарев.

И я упоённо изображаю «Лёвку-Паганини», играющего на скрипке, и вообще разыгрываю драму в лицах. А может, и комедию, потому что Миша и Лиля как-то странно подхихикивают.

– Зачем ты ей дал эту пластинку? – возмущается Лиля на словах «каждой на прощанье плитку шоколада – пососать полезно сладость перед сном». – Это же ужасно!

– Я ничего не давал! Мне Вилли Иванович её подарил, когда на гастролях был у нас, ну я домой и принёс, – пожимает плечами Миша. – Пусть слушает. Формирует вкус.

– Да уж, она сформирует вкус!

– Ничего страшного, Высоцкого она тоже слушает.

И Высоцкого, и Петра Лещенко, и Вертинского, и Джо Дассена. Но последних троих я пока не очень понимаю. А Токарев доступный, и мотивы у него весёленькие.

– Тебе надо концерты давать, – в шутку говорит Миша. – Ты подготовься, афишу нарисуй. Чтобы всё по-настоящему было.

Точно! Отличная идея! Я тут же загораюсь и начинаю подготовку к своему первому в жизни сольному концерту. В качестве сценической площадки выбрана моя детская кровать с деревянными прутиками. Миша уже отвинтил половину прутиков, и одной стенки у кровати нет. Поэтому на ней очень удобно скакать как на сцене. Правда, она в последнее время стала подозрительно потрескивать, и Лиля говорит, что мне пора переезжать на диван. Диван у меня будет партером, туда мы посадим зрителей. Музыка у меня готова, репетировать особо и не надо – я и так каждый день репетирую.

Миша выдаёт мне старую афишу какого-то концерта. У неё обратная сторона белая, и там можно нарисовать, что хочешь. У Миши таких афиш завались. Три рулона в тёмном шкафу стоит, и ещё пара штук на кухне висит. Я люблю разглядывать афиши, особенно цирковые: с тиграми, эквилибристами, жонглёрами.

Но пока я беру обычную концертную афишу, переворачиваю и пишу печатными буквами на обратной стороне программу своего концерта. Имена переписываю с пластинок, а вот с остальными словами немножко сложнее. Но я очень стараюсь.

«Приглашаю на канцерт!

Канцерт состоица в зале севодня.

В праграме:

Вилли Токарев

Александр Малинин

Жанна Бичевская

Вячеслав Добрынин

Юля!»

И рядом ещё звёздочки рисую для красоты. Я недавно научилась звёздочки рисовать, и теперь леплю их везде, куда придётся. А тут, вроде как, и к месту.

Беру скотч, ножницы и приклеиваю афишу на двери в зал. Двери в зал со стёклами, поэтому на них удобно всякое клеить.

– Всё, готово! – отчитываюсь я Мише.

Он одобрительно кивает.

– Ну ты подожди, пока мама придёт. И тогда уже начинай концерт.

А я и не знала, что сегодня должна была мама прийти. Это же отлично! Ещё больше зрителей будет. Раз такое дело, конечно, подожду.

Мама наконец приходит. И сразу с порога видит мою афишу. Останавливается, читает. И начинает очень громко смеяться. Я удивлённо смотрю на неё, на афишу. Разве там есть что-нибудь смешное? У меня планируется серьёзный, между прочим, концерт. В программе и «Поручик Голицын», и «Кладбище Сент-Женевьев де Буа». Тут уж не до хиханек. Пытаюсь пояснить это маме.

– Да нет, – машет она рукой. – Я не про репертуар.

– А про что?

– Ничего. Ты, дочь моя, от скромности не умрёшь.

Я только плечами пожимаю. Что я такого написала-то?

Дача

У Люси и Гены есть дача. У Миши и Лили дачи нет. Точнее, Лиле на работе выделили какую-то землю, она пару раз туда съездила, даже заказала забор, заплатила за трубы, но на этом её дачный энтузиазм иссяк, и больше она там никогда не появлялась. А для Люси и Гены дача имеет особое значение. И если я приезжаю к ним летом, мы едем на дачу. А иногда мы там даже живём.

Дача называется «обкомовской». Я понятия не имею, что значит это слово, но, судя по уважительной интонации, что-то очень хорошее. С дачей связано множество удивительных историй, которые я не помню, но в которых я каким-то волшебным образом участвовала. Гена говорит, это потому что я была совсем маленькой. Например, на даче водятся змеи, и папа героически спас меня от змеи. Я лежала в кроватке, а змея подползла ко мне близко-близко. Я решила, что с новой шевелящейся игрушкой было б неплохо поиграть, и попыталась змею схватить. К счастью, в комнату вошёл папа, который имел собственный взгляд на ситуацию. Он героически прогнал змею, а потом рассказывал эту историю при каждом удобном и неудобном случае.

На даче есть подвал, в который можно спуститься через люк в полу. Мне очень интересно, как можно открыть кусок пола и обнаружить под ним проход в ещё одну комнату. Но меня туда не пускают и даже рядом не разрешают стоять, потому что я могу свалиться вниз и сломать себе что-нибудь.

Самое интересное на даче – это сад. На деревьях растут яблоки и алыча, на кустах – малина, на грядках – клубника. Но есть ничего нельзя, потому что всё должно «поспеть». Маленькое зелёное яблочко только кажется настоящим, но, если его укусить, будет кисло и невкусно. Поэтому каждое утро я встаю и первым делом направляюсь в сад узнавать, не поспело ли чего-нибудь за ночь. А оно никак не поспевает. Зато фрукты с рынка всегда спелые и вкусные. И тогда непонятно, зачем сажать то же самое на даче? Я как-то озвучила свои сомнения: мама тяжело вздохнула и сказала, что абсолютно со мной согласна.

Но Гена и Люся любят возиться на даче. Они постоянно что-то сажают, копают, поливают, выпалывают. У Люси на даче даже цветы растут, хотя их и не едят.

– Соседка дала мне очень красивый цветочек, – говорит Люся. – Посадим его вот сюда. Только сначала надо сорняки повыдергать.

– Я буду помогать! – тут же вызываюсь я.

Люся одобрительно кивает и показывает мне круглую клумбу, которую надо избавить от сорняков. Я радостно берусь за дело. Полоть я умею, выдёргивать траву легко, особенно после дождя. Когда Люся приходит, клумба уже абсолютно чистая.

– Вот и замечательно! – говорит Люся. – Беги, ручки помой, а то ты вся в земле. Дедушка там как раз поливает.

Я бегу на другой конец дачи, чтобы Гена полил на меня из шланга тёплой водой. А когда прибегаю обратно, вижу, что в середине клумбы торчит сорняк! Зелёный сорняк с двумя листиками. Большой такой! Как он успел вымахать? Меня не было-то пять минут. Безобразие какое-то! Надо быстрее его выдернуть, пока Люся не увидела. А то помогла бабушке, называется.

Я дёргаю сорняк и кидаю его в общую травяную кучу. А через минуту возвращается Люся с лейкой в руках.

– Ну вот, сейчас мы наш цветочек польём и… А где цветочек?

Нет тут никаких цветочков. Сорняк был, а цветочков я не видела. Так я Люсе и объясняю.

– Юля! Это не сорняк!!! Это и был цветочек!

Да какой же это цветочек! У цветочка бутон должен быть, красивый! Красный там или синий, может, даже оранжевый. Что я, цветочков не видела? А когда просто листики, то это сорняк!

– Да вот же наш цветочек! – Люся достаёт сорняк из общей кучи. – Я его только посадила, пошла за лейкой, чтобы полить…

– Ну, давай его обратно закопаем, – предлагаю я, совсем уж растерявшись.

– Что у вас за шум, а драки нет? – интересуется Гена, подходя к нам.

– Вот, полюбуйся на свою внучку! Вырвала цветок, приняв его за сорняк.

Гена смеётся.

– Прав был старик Мичурин. От осинки, как говорится, не родятся апельсинки.

– Что?

– Да мамку твою вчера тоже послали укропа к салату нарвать. А она нам всю ботву у морковки повыдергала.

И снова смеётся. И я понимаю, что агрономом, как «те» бабушка и дедушка, мне не быть. Наверное, попробую стать врачом, как Лиля. Или писателем, как Миша. Там хоть какие-то шансы есть.

Крёкшинская каша

Я очень люблю читать книжки. И разглядывать картинки в книжках. И даже играть с книжками. Книжек у нас дома очень много: у меня своя библиотека, у Миши своя. Но он охотно делится: с его полок можно снять любую книжку и начать читать. Плохо только, что его книжки почти всегда без картинок. А мои с картинками, но я их быстро прочитываю, потому что они всегда тоньше. Поэтому я радуюсь каждой новой книжке, которую мне дарят. Например, я очень обрадовалась, когда папин лучший друг, придя к нам в гости, подарил мне «Красную шапочку» с цветными картинками. Я старательно прочитала всю историю, рассмотрела все картинки и даже немного с ними поиграла. Потом папин друг снова пришёл к нам в гости и… снова подарил мне «Красную шапочку». С точно теми же картинками. Я, конечно, удивилась, но сказала «спасибо», книжку на всякий случай ещё раз перечитала, картинки рассмотрела и даже немного с ними поиграла. Когда папин друг пришёл в третий раз… Я спросила у мамы, часто ли он будет к нам ходить, потому что «Красная шапочка» мне изрядно надоела. Мама сказала, что часто, но в следующий раз он принёс мне «Золушку». А потом переехал к нам жить вместо папы и стал моим отчимом и крёстным. Но это уже другая история.

Не помню, кто подарил мне книжку про Льва Толстого, но она оказалась очень интересной. В ней рассказывалось, как Лев Николаевич жил в Крёкшино, а дети, герои книжки, бегали к нему в гости есть пшённую кашу и играть в бирюльки.

Сначала меня бирюльки привлекли. Они так подробно описывались – да и фотографии в книжке имелись – что я просто загорелась бирюльками. Бирюльки – это же те самые маленькие игрушки, которые я обожала. Маленькая посуда для куколок, только без куколок. И играть ими надо было с помощью специальных крючков.

Я умоляла Мишу и Лилю купить мне бирюльки, но они только руками разводили: то во времена Толстого делали, сейчас такое не продают. Тогда я собрала всю самую маленькую кукольную посуду, какая имелась, и играла в неё как будто в бирюльки.

Потом глава про бирюльки мне наскучила, и я переключилась на следующую. Там Лев Николаевич угощал детей пшённой кашей, которую дети называли «крёкшинской», потому что дело происходило в Крёкшино. По каше у нас Лиля главный специалист, так что я взяла книгу, открыла на нужной странице и пошла к ней.

– Вот такую кашу хочу!

Лиля взяла очки. Взглянула на картинку. Пробежала глазами текст.

– Пшённую?

– Нет! Крёкшинскую!

Лиля быстро всё поняла.

– Хорошо, больше никакой пшёнки. Будем варить только крёкшинскую.

На следующее утро у меня в тарелке с котиком лежала жёлтая каша, посыпанная сахаром и растекающаяся по краям кусочком сливочного масла.

– Пшённая? – подозрительно спросила я, водя по каше ложкой.

– Бог с тобой! – всплеснула Лиля руками. – Настоящая крёкшинская!

– А, ну другое дело.

С тех пор она ни разу не варила пшённую кашу, исключительно крёкшинскую. И я не варю. А крёкшинскую очень уважаю. Как и Льва Николаевича. И бирюльки себе купила, в шкафу стоят. Их снова начали делать и продавать. Только играть теперь почему-то некогда.

Волшебные коробки

В квартире двадцать восемь хранится много сокровищ. Главная сокровищница – это «ниша», большой встроенный шкаф в прихожей. Вообще-то их два, но во втором висит одежда и стоят коробки с ботинками, ничего интересного. А вот первый! Настоящая пещера Али-Бабы. Там две полки моих книжек, два мешка с игрушками, коробка с конструктором, картонный домик, пластмассовый Росинант, на котором я перестала кататься с тех пор, как в нашей истории любви с Дон Кихотом случилось похолодание.

В нишу можно залезать только с кем-то из взрослых. Ну, потому что иначе я вытащу все сокровища сразу и начну в них купаться, как Скрудж МакДак, а у Миши потом сердечный приступ, у Лили нервный срыв… Но волшебные коробки из других мест можно доставать самостоятельно. Только важно потом, поиграв, класть их на место. А волшебных коробок по дому разложено немало!