После представления мы с Мишей идём домой, по дороге обсуждая представление.

– А эквилибр на трапеции тебе понравился?

– Да, но «русские качели» лучше!

– А собачки?

– Ой, да собачки – это неинтересно. Собачку дрессировать каждый может. Вот тигры… Жаль, сегодня тигров не было.

– Ну, ещё приедут и тигры, не переживай.

А я и не за тигров переживаю, я за дядю Толю переживаю всей душой.

Когда Миши не станет, меня больше никто не будет водить в цирк на каждую программу. Но я буду скучать по цирку и однажды я спрошу маму, нельзя ли нам как-нибудь пойти на представление.

– А ты позвони дяде Толе! – скажет мама и найдёт телефон в справочнике.

И я позвоню. С детской непосредственностью скажу:

– Дядя Толя, это я, Юля. И я очень хочу в цирк.

И дядя Толя, который уже ничем не будет обязан нашей семье, ни секунды не задумываясь скажет: «Приходи!». И мы снова будем сидеть в директорской ложе, и в антракте дядя Толя подойдёт ко мне и, подмигнув, скажет: «Пошли смотреть белых медведей!». И мы пойдём.

Дяди Толи не стало в прошлом году. Светлая вам память, Анатолий Гаврилович. Спасибо за детство.

Когда все были маленькими

Сложно в это поверить, но Миша, Лиля, Люся и даже Гена когда-то были маленькими. И тогда их звали именно так, по именам, без приставок «бабушка» и «дедушка», которых от меня все требуют.

Обнаружился сей удивительный факт случайно. Лиля принесла с работы квашеную капусту и стала её заправлять маслом и сахаром. Мы всегда едим квашеную капусту с маслом и сахаром, и Лиля всегда её приносит с работы. Не потому, что кто-то после неё уже обосрался, и у Лили остались лишние образцы для анализов, а потому что у Лили работают санитарочки, которые хорошо готовят. И то, что Лиля готовить не умеет или не хочет, готовят они. Потому что в магазинах покупать ничего готового нельзя, ну, это я вам уже рассказывала. Тётя Валя квасит капусту, тётя Маша жарит пирожки с мясом, а тётя Нина – сладкие, с курагой и грецким орехом.

Так вот, Лиля раскладывает по тарелкам капусту, я радостно берусь за вилку.

– Ишь, как лопает, – замечает Миша. – Маленький любитель капусты.

– Я тоже её в детстве обожала. Да мы в моём детстве одной капустой и питались, – говорит Лиля.

И тут я замираю. В смысле? То есть у Лили тоже было детство? Это она маленькой была, что ли? А такое вообще возможно?

– Расскажи! – требую я.

– А что тут рассказывать? Была война, еды было мало. Но у нас в подвале хранились большие деревянные бочки с квашеной капустой. Мама приносила из подвала капусту в миске, брала свежую луковицу, добавляла в миску, и мы ели. А иногда в бочке попадалось яблоко. Мы квасили капусту с маленькими яблоками, которые клали целиком. И если мама доставала яблоко, это был праздник.

Я сижу, слушаю и удивляюсь. Я, конечно, знаю про войну. И знаю, что до нашего города немцы не дошли, поэтому он остался старинным, одноэтажным, с узкими улицами. А Волгоград, который немцы разбомбили почти целиком, отстраивали заново, поэтому там большие дома и широкие проспекты. Но я никогда не думала, что Лиля была участницей тех событий.

– И вы каждый день ели только капусту и лук? – удивляюсь я.

– Ну, почти, – кивает Лиля.

– А сладости?

– А сладостей не было. Но однажды я нашла в столе целый запас шоколадок. До войны ко мне приходила учительница музыки, учила меня играть на фортепиано. А я не хотела с ней заниматься. И мама за каждое занятие давала мне по шоколадке. Но шоколадки мне тоже быстро надоели, я всё равно капризничала, не хотела учиться играть. А шоколадки просто складывала в ящик стола. Потом забыла про них, завалила какими-то тетрадками и прочей ерундой. И уже в середине войны разбирала стол и вдруг нашла много-много шоколадок. Они мне показались невероятно вкусными!

Миша накладывает себе капусты и добавляет пару котлет со сковородки.

– А ты тоже был маленьким? – спрашиваю я.

– Конечно.

– И тоже ел капусту?

– Вот про капусту не помню, а врать не буду. У нас дома всегда какие-то пироги были, ватрушки, плюшки. Моя мама очень любила печь.

Миша замолкает, но мне услышанного мало. Мне срочно нужны подробности и какая-нибудь история из Мишиного детства.

– Расскажи, как ты был маленьким, – требую я.

– Да я не помню уже ничего, – отмахивается Миша и заваривает себе чай в стакане с серебряным подстаканником. – Ну, помню, у меня карандаши были цветные с Буратино на коробке.

Я молча жду продолжения. Так-то ничего удивительного, если у человека есть цветные карандаши. У меня этих карандашей завались. Да и у Миши тоже. У него целый шкафчик есть, где и карандаши, и перьевые ручки, и даже огромный набор фломастеров хранится. Я туда периодически сую нос, когда никто не видит. Потому что раскрасок у меня много, а фломастеры вечно теряются.

– И что дальше?

– Я эти карандаши никогда в школу не брал, только дома ими рисовал. Потому что боялся, что украдут. А потом ко мне в гости пришёл мой школьный товарищ, мы вместе учили уроки, играли. И больше я свои карандаши не видел.

Лиля хмурится.

– Опять ты начинаешь?

– Что я начинаю?

– Ты можешь нормальные истории рассказывать? Прошлый раз про собаку было, теперь про карандаши.

Ой. Вот про собаку точно не надо. Я вспоминаю, как Миша однажды рассказывал про собаку, которую когда-то завёл, и чем дело кончилось. И как я потом целый вечер рыдала, и Мише срочно пришлось придумывать альтернативный конец этой истории, а то Лиля его бы убила.

– Ты же писатель! Придумай что-нибудь!

– Я вообще ничего не придумываю, я рассказываю, как было!

– Вот именно!

Я так и не поняла тогда, почему Лиля сердится. Но мысль о том, что у моих бабушек и дедушек, оказывается, было детство, они искали шоколадки и рисовали цветными карандашами, не давала мне покоя. Поэтому, оказавшись в гостях у Люси и Гены, я тут же пристала к ним с расспросами.

Мы как раз сели обедать, и Люся поставила перед каждым по тарелке с борщом. У Люси самый вкусный борщ на свете, больше никто такой варить не умеет. Лиля сто раз выспрашивала рецепт и пыталась повторить – ничего похожего.

– Гена, а ты был маленьким? – требовательно спрашиваю я.

– Я-то? – усмехается дедушка Гена. – Конечно, был. Я ого-го каким маленьким был. Нас у мамы пятеро по лавкам сидело. Мама не вот так, как наша бабушка, борщ по тарелкам разливала, а ставила большую кастрюлю на середину стола. И каждый черпал себе ложкой, по очереди. Сначала старший брат зачерпнёт, потом средний, потом я, и так далее. Но только жижу! Мясо и картошку со дна никто не брал. Попробуешь раньше времени туда залезть, тут же от матери по лбу получишь. Вот когда всю жижу дохлебали, тогда можно и за мясо с картошкой браться, но тоже по очереди. Мамка у нас суровая была, ух!

И на фотографию на стене смотрит. И тут до меня доходит, что прабабушка Аня, которая на фотографии изображена, и есть та самая суровая мама дедушки Гены. Фотография эта недавно появилась на стене и очень меня пугает. У прабабушки Ани глаза тёмные-тёмные, и взгляд такой, что мурашки по телу. Как будто она тебя сожжёт сейчас этим взглядом. Это потом, много лет спустя я сначала пойму, что фотографии тридцатых годов редко когда получались не пугающими – уж такая была техника. А ещё спустя лет десять начну узнавать прабабушку Аню в собственном зеркальном отражении.

– Зря наговариваешь, – вздыхает Люся. – Бабушка Аня золотая была женщина. Одна вас пятерых подняла. Думаешь, легко это? Нас вот тоже пятеро было, только я ни маму, ни папу почти не помню, они рано умерли.

– А с кем же ты жила? – удивляюсь я, замирая с ложкой у рта.

– Со старшими братьями и сестрой, тётей Мусей. До окончания школы. А когда восемь классов закончила, старший брат женился, тётя Муся замуж вышла и в Минск уехала. И оказалось, что я и Галка, самая младшая наша сестрёнка, и не нужны никому. Ну, я взяла фанерный чемоданчик, сложила в него два своих платья и тёплую кофту и уехала в город Калач-на-Дону, поступать в медучилище. Очень я хотела врачом стать. Но сразу на врача не могла поступить после восьми классов, поступила на медсестру. На летних каникулах домой приезжаю, батюшки! Галка моя худющая, в каких-то обносках, да ещё и завшивленная!

– Это как? – не понимаю я.

– Это когда в волосах вши ползают, и голова очень чешется. Они от грязи заводятся. Лучше тебе и не знать.

Мне очень сложно представить толстенькую и кругленькую бабушку Галю худой и завшивленной. Но я стараюсь.

– Галка мне на шею бросается, мол, Люся, не оставляй меня здесь. А что я могу сделать? У меня самой только кровать в общежитии. Куда я её заберу? Но всё равно забрала. Привезла в Калач, договорилась с комендантом общежития, поселили нас в котельной. Поставили кое-как две кровати, а больше там и не влезло ничего. И так жили, пока Галка школу не закончила и тоже в училище не поступила. Тогда и ей место в общежитии дали. А я тем временем поступила в институт.

– И стала врачом?

Я никогда не видела, чтобы Люся ходила на работу. Никогда не видела, чтобы она кого-то лечила, как Лиля. Так что вопрос возник резонный.

– И стала агрономом, – смеётся Люся. – Я побоялась в мединститут поступать, потому что там стипендию платили только отличникам. А ну как я тройку схвачу? На что же я тогда жить буду? А в сельскохозяйственном институте стипендию платили всем. Так я и не стала врачом. Зато встретила твоего дедушку.

– Да, вот такое у нас было детство, – вздыхает Гена. – Считай, что и не было его толком. То ли дело у наших шпанят, Саши и Серёжи. Папы твоего и дядьки. Вот они шкодили так шкодили! То лодку угонят из сарая и решат речку переплыть. Одному пять лет, второму восемь. То вздумают в курятнике курить, чтоб никто не видел. В деревянном-то курятнике, полном соломы. То решат зимой на морозе железную трубу облизать. Хулиганьё они были, одним словом.

Я так и сижу с ложкой борща у рта, пытаясь осмыслить невозможное. То есть не только Лиля, Миша, Люся и Гена были маленькими! А ещё и мой папа, и дядя Серёжа! И, значит, мама тоже. Нет, ну в это уже просто невозможно поверить. Мама и вдруг маленькая? Ерунда какая-то.

Желе с черешней

– В этой школе училась твоя мама! И я в ней тоже училась. Только она в другом здании располагалась, напротив, – рассказывает Лиля. – И была женской гимназией. А мама уже училась вместе с мальчиками. И ты скоро сюда пойдёшь учиться.

Мы поднимаемся по длинной-длинной лестнице, состоящей из узких ступенек, к зданию школы. Играет громкая музыка, на площадке возле школы много столиков с белыми скатертями, за которыми стоят нарядные тёти в белых передниках и продают всякие вкусные вещи: пирожки, пирожные и торты. Люди подходят к прилавкам, плотоядно облизываются, а потом спешат в здание школы, чтобы поскорее проголосовать и вернуться за всеми этими вкусностями. Потому что сегодня выборы.

Мы идём с Мишей и Лилей голосовать за президента. Я понятия не имею, для чего это всё надо, но послушно топаю по ступенькам, поглядывая в сторону прилавков. Лиля тоже в ту сторону смотрит.

– Безобразие! На жаре, без холодильников, без воды они торгуют выпечкой! Вот я сейчас позвоню, кому следует, и им устрою.

Миша закатывает глаза, я тяжело вздыхаю. Понятно, пирожные мне не светят.

– Мы в школьную столовую спустимся, – предлагает Лиля, заметив моё выражение лица. – Там наверняка будет что-то вкусное и хотя бы чистое.

Не совсем понятно, почему в столовую надо спускаться, но я соглашаюсь. Мы заходим в школу. Большие окна, на которых развешаны детские рисунки, цветные плитки пола и всё та же торжественная музыка. Лиля уверено поворачивает направо.

– Пошли, нам в Военный зал.

В Военном зале деревянный пол, а на стенах картинки как в книжках про войну. Но рассмотреть я их толком не успеваю, потому что Лиля суёт мне какую-то бумажку.

– Иди вон в ту кабинку, поставь там галочку за того, кого ты хочешь видеть нашим президентом. Выбери, за кого ты. За Зюганова, если хочешь, чтобы всё было как раньше, или за Ельцина, если хочешь, чтобы всё было как сейчас.

Мы ещё дома об этом говорили, я знала, что Лиля решила отдать мне свой бюллетень. Мол, Юле в этой стране жить, вот она пусть и выбирает. Миша ворчал, что это неправильно, что я ещё слишком маленькая и ничего не понимаю. А что тут понимать? Ельцин – это тот весёлый дядька, который танцует и песни поёт. Зюганов – это невесёлый дядька, который всё время Ельцина ругает. Но я не знаю, как было раньше, потому что я помню только «сейчас». И моё «сейчас» меня вполне устраивает. Поэтому я ставлю галочку за Ельцина. Это несложно, читать я умею, да и в бюллетене есть картинки.

Я торжественно складываю бюллетень пополам и не менее торжественно опускаю его в урну.

– Ну, пошли в столовую! – тяну я Лилю за рукав.

Мы спускаемся на этаж ниже, и то, что я вижу, поражает моё воображение. В столовой продают жареную курицу, какие-то булочки, бутерброды, но кому они нужны, когда есть желе! В прозрачных стаканах с красной каймой подрагивает жёлтое желе! А сверху каждый стакан украшен двумя черешнями. Мне кажется, я никогда не видела ничего более завораживающего. Ну, если не считать кисель со сметаной в Москве на улице Горького. Кисель, конечно, вне конкуренции.

– Я хочу желе! – шепчу я.

В столовой же можно еду покупать? Она же для того и придумана? И тут же есть вода? Я уже усвоила, что самое главное – чтобы была вода. То есть раковина с мылом и полотенцем, чтобы руки мыть. Если продавцы не могут руки помыть, тогда у них ничего покупать нельзя. Это так работает. В столовой раковина точно есть.

– Желе? – хмурится Лиля. – Нет, желе не проходит тепловую обработку. Им отравиться ничего не стоит. Давай что-нибудь возьмём, что проходит обработку. Например, булочку с маком.

Но я не хочу булочку. Я же вообще не ем хлеб и все его производные. Я хочу желе!