Например, на пианино стоит белая шкатулка, в которой живут крошечные куколки. Они настолько маленькие, что у меня с трудом получается держать их в руках. Одна в зелёном пальто стоит, засунув руки в карманы. Вторая, в розовом комбинезончике, сидит, и лицо у неё замотано шарфом. Третья, в белом платье, тоже сидит. Не очень удобно, что они в разной по сезону одежде – надо же понимать, в лето мы играем или в зиму. Но что поделать, снять одежду нельзя, приходится что-то выдумывать. Этими куколками можно играть только отдельно ото всех остальных игрушек и потом их надо возвращать в шкатулку, иначе потеряются.

В ванной комнате, под зеркалом, хранятся ещё две волшебные коробки. В одной лежит всё для вышивания: разноцветные нитки, иголки разных размеров и платочки, на которых синими чернилами нанесены узоры. Некоторые узоры наполовину уже вышиты, и Лиля объясняет, что это вышивала моя мама, когда была маленькая. Разумеется, мне хочется быть как мама, и мне тоже интересно превратить синие цветочки в разноцветные. Я тут же заявляю, что хочу научиться вышивать. Лиля со вздохом идёт за очками, вдевает нитку в иголку, показывает мне, как делать стежки.

Да уж… Один стежок худо-бедно получается сделать, потом ещё один. Но чтобы вышить хотя бы один цветочек, надо провозиться целый день. А я уже устала! Иголка колет пальцы, никак не хочет ровно прокалывать синюю полоску. Узелки на нитке не завязываются. А если нужно цвет нитки поменять, вообще катастрофа. В общем, я складываю всё это хозяйство обратно в коробку и убираю на место. Не самая интересная игра. То ли дело пуговицы!

Вторая коробка под зеркалом в ванной – с пуговицами. Лиля говорит, что раньше одежду не покупали на рынке, а шили сами, поэтому собирали пуговицы. Если где-то она видела красивые пуговицы, то тут же их покупала и складывала в эту банку. Но потом пришла перестройка, потом родилась я, одежду шить больше никому в голову не приходило, и мне досталась целая банка сокровищ.

Пуговицы – это еда! Не для меня, конечно, а для кукол. Надо взять банку с пуговицами, перевернуть её на диван, добавить пару маленьких кукол и играть в кафе или столовую. Вот эти большие синие пуговицы – тарелки. На них надо положить маленькие зелёные пуговицы и совсем крошечные красные – конфеты. А ещё можно открыть булочную и продавать круглые пуговицы с олимпийским мишкой, пряники. Пуговицы с олимпийским мишкой у меня самые любимые. Они красивые, их много, и мишка же! А я ведь ещё даже не предполагаю, как много в моей судьбе будет значить олимпийский медведь.

Но самая интересная коробка хранится у Миши в тумбочке. К Мише в тумбочку лазить нельзя, но за коробкой со значками можно. Что я и делаю регулярно. Потому что в этой коробке олимпийских медведей – завались! Целая семья: мама-медведица (большой олимпийский мишка), папа-медведь (ещё один большой мишка) и их многочисленные дети, большие, средние и маленькие. Один даже боксом занимается, всегда ходит в боксёрских перчатках. Есть значки с едой, есть значки с мультиками – они выполняют роль телевизоров, которые смотрит семья медведей.

Надо заметить, что все роли у меня чётко распределены: кто еда, кто телевизор, а кто – мама-медведица. И никаких изменений я в привычном сценарии не люблю. Каждый день, решая, во что поиграть, я просто выбираю коробку и играю по когда-то придуманным мною же правилам. Но однажды всё меняется.

– Что ты всё одна и одна, – вздыхает Лиля. – Одна играешь, одна читаешь. Надо же и с другими детьми общаться. Сегодня к тебе в гости придёт Даша, поиграете.

Какая ещё Даша?

– Из нашего двора, – поясняет Лиля.

Кажется, я видела её пару раз, когда мы гуляли с Лилей. Тут надо пояснить, что одну меня во двор никогда не выпускают. Гулять во дворе можно только у «тех» бабушки и дедушки, и там я играю с местными детьми, знаю их по именам, с некоторыми даже дружу, а ещё тайно влюблена в Сашку Леонова, но это большой секрет. А во дворе дома, в котором расположена квартира двадцать восемь, вообще гулять не принято. Тут живут большие начальники и их дети, и им как-то, видимо, во дворе не гуляется.

Когда на пороге появляется Даша, я не знаю, как себя вести. Наверное, надо радоваться – теперь мне есть, с кем поиграть. Но проблема в том, что мне не хочется играть с кем-то, я отлично играла одна. Тем более, что сегодня я как раз достала любимую коробку, со значками, только-только откопала в куче непонятных значков «ГТО» и «Город-герой Севастополь» всю медвежью семью, и собиралась в очередной раз рассказать самой себе историю, как старший брат-боксёр уехал на соревнования, а вся семья его ждала и пекла пирог с малиновым вареньем. Ничего другого они обычно не пекут, потому что значков с едой у нас мало. Я бы с удовольствием взяла пуговицы, но смешивать содержимое разных коробок нельзя.

Даша неуверенно садится ко мне на диван.

– Привет! Во что играешь?

Не видно, что ли? В значки. Вздыхаю и начинаю объяснять. Про семейство медведей, про брата-боксёра.

– А давай… А давай у них свой бизнес был! – вдруг предлагает Даша.

– Чего? – не понимаю я. – А что это?

– Ну смотри, вот ты говоришь, что эти значки с мультиками – это телевизоры, да? Давай они будут телевизорами торговать. Точка у них, понимаешь?

Ничего я не понимала. Какая точка? Почему точка?

– А вот этот, который в перчатках боксёрских, он рэкетир. И он типа на них наехал.

– На чём наехал?

– Ну, просто наехал. Чтобы они ему денег заплатили.

Дашу всё больше и больше увлекает придуманная история. Но играет она одна. Я сижу, смотрю, как старший брат моего медвежьего семейства стал каким-то непонятным рэкетиром и на кого-то там наехал, хотя у него даже машины не было. Как папа-медведь торговал телевизорами в какой-то точке. А дети-медвежата были совсем не его детьми, а просто покупателями, которые выбирали телевизор. И мне совсем не интересно. И Даша мне не нравится, потому что она неправильно играет.

А потом за Дашей приходит её мама.

– Хорошо поиграли? – спрашивает она. – Спасибо вам, Лилия Марковна.

Лиля степенно кивает с видом королевы, принимающей заслуженный комплимент. И я понимаю, что Дашу просто некуда было деть. Как меня в прошлый раз, когда меня оставляли у тёти Нелли, бабушки Илоны. И я, наверное, тоже в игрушки Илоны играла неправильно, только Илона тогда этого не видела.

Лиля закрывает дверь и заходит в зал, где я сижу и складываю значки в коробку.

– Понравилось играть с Дашей? – спокойно спрашивает она.

– Нет.

– Почему?

Я пожимаю плечами: я ещё не могу объяснить, что у меня свои истории, которые я хочу рассказывать по-своему. Но Лиля что-то понимает и только вздыхает:

– А ведь через год в школу. Что делать-то будем…

Проводы зимы

Может создаться впечатление, что я очень смелая девочка, не боюсь никого и ничего, за словом в карман не лезу, и вообще могу пластмассового Росинанта на скаку остановить. Но это не так. Я боюсь огня. Я очень боюсь огня. Я устраиваю истерику от одного только запаха дыма, поэтому Лиля тщательно закрывает окна, если во дворе жгут листву. Я ненавижу, когда отключают свет, потому что взрослые обязательно достают и зажигают свечи. Я не подхожу к газовой плите. Но больше всего меня пугают чёрные провалы в окнах сгоревших квартир. Да, они встречаются не так уж и часто, но те два, что мне довелось увидеть, прочно отпечатались в памяти, и я, проходя мимо, очень стараюсь на них не смотреть, но всё равно смотрю.

Словом, с огнём у меня сложные отношения: все это знают и стараются, чтобы мы с ним не встречались. Но иногда случаются неожиданности.

– В Кремль пойдём? – спрашивает Миша воскресным утром. – На праздник.

– Пойдём! – радостно ору я.

Потому что Кремль – это целый город внутри города! Огромный белый город с удивительными зданиями, дорожками, заваленными красивыми листиками, дубами, под которыми можно собирать жёлуди, и ёлками, под которыми прячутся шишки. А колокольня Кремля такая огромная, что если задрать голову и смотреть снизу вверх, то голова обязательно закружится.

– И что вы там забыли в такую погоду? – ворчит Лиля.

По её мнению, зимой вообще гулять не нужно. Холодно, везде снег, ну какие ещё гуляния? Но Миша объясняет, что в Кремле будет проходить Масленица, с народными гуляниями и концертом, что он должен там присутствовать. И почему бы не взять меня? Тем более, что погода отличная, солнечная. И Лиля уступает. Потому что у Миши такая работа – ходить на концерты. Отличная работа, я считаю, мне очень нравится.

Мы идём в Кремль. От квартиры двадцать восемь до Кремля ровно один километр. В детстве кажется, что это очень много. Мы доходим до той самой огромной колокольни, я задираю голову, чтобы увидеть часы. Если повезёт, будут бить колокола. Мне кажется, что колокольня – это и есть Кремль. А на самом деле это только ворота, а самое главное внутри – Успенский собор. Тоже большое и красивое здание, на котором нарисованы разные непонятные картинки. Мне нравится разглядывать картинки, но я совсем не понимаю, что на них изображено.

– А что тут нарисовано? – спрашиваю я у Миши.

Он пожимает плечами.

– А что внутри этого домика? – продолжаю допытываться я.

– Музей музыкальных инструментов, – говорит Миша. – Хочешь посмотреть?

Я даже не знаю. Мне и хочется попасть внутрь удивительного белого домика с мозаичными, как из сказки, окошками. Но и снаружи очень интересно: стоило нам войти на территорию Кремля, как мы оказались в самой гуще праздника. Музыка играет, нарядные тётеньки песни поют и хоровод водят вокруг какой-то огромной, насаженной на палку куклы с разноцветными ленточками в волосах. Повсюду палатки, в которых продают блины с вареньем, сметаной и мёдом, разливают чай из самовара. Мне отчаянно захотелось блинов, хотя я хлеб и не люблю. Но на улице же совсем другое дело. Да ещё и из палатки! Но я молчу, потому что знаю, что всё равно не купят. Миша знает, что Лиля строго-настрого подобное запрещает.

– Концерт мы успеем посмотреть, он долго будет, – понимает мои сомнения Миша. – Пойдём в музей.

Мы поднимаемся по ступенькам и заходим в удивительное здание. Внутри много-много всяких музыкальных инструментов: трубы, скрипки, барабаны. Миша подробно рассказывает, как называется тот или иной инструмент и для чего используется. Я внимательно смотрю, киваю. Не так уж и интересно: куда интереснее сам волшебный домик, в котором царит полумрак, и можно изнутри заглянуть в мозаичные окошки.

– А раньше тут молились, – говорит Миша, когда мы выходим. – Это Успенский собор. Может быть, скоро снова здание вернут церкви – по крайней мере, она этого добивается.

– И что тогда?

– И тогда музей отсюда уберут.

– А что будет вместо него?

– Иконы повесят, – непонятно говорит Миша.

Так и случится уже через несколько лет. Успенский собор вернут Русской православной церкви, отреставрируют, храм станет действующим, а я долгое время буду считать ту странную выставку музыкальных инструментов вывертом детской фантазии. Но однажды всё-таки разузнаю историю собора и пойму, что ничего не выдумала. Мы с Мишей действительно застали музей.

На улице продолжаются народные гулянья. Я стою в сторонке рядом с Мишей и смотрю концерт. Хороший концерт, весёлый. Не то что в прошлый раз, когда мы ходили в Музыкальный театр. Там какие-то девочки очень нудно и долго танцевали, а никаких песен вообще не пели. А я люблю песни, и лучше, чтобы патриотические. Ну, вы уже знаете.

Миша встретил каких-то знакомых дядечек, обычная история. Они обсуждают концерт, а я стою себе, смотрю. Один из дядечек кивает на меня:

– А малышка смотрит, как приклеенная! И не капризничает!

Ничего я не приклеенная, обычная девочка. Если бы меня всегда на такие весёлые концерты водили, я бы никогда не капризничала. Две тётеньки в красных платках частушки под гармошку поют, дядька вприсядку пляшет. Здорово!

Миша болтает с знакомыми, курит одну сигарету за другой, я смотрю концерт, жизнь прекрасна и удивительна. Но вдруг весёлые тётеньки в красных платках говорят, что наступает самый торжественный момент! Мы провожаем зиму и встречаем весну!

И, не давая никому опомниться, весёлые тётеньки вдруг поджигают куклу с разноцветными ленточками, стоявшую на шесте в центре круга! И кукла неожиданно вспыхивает, потому что внутри у неё, оказывается, была солома. Я шарахаюсь назад и захожусь в оглушительном, совершенно неуместном для шестилетнего человека рёве.

– Вот так да, – озадаченно говорит тот дядька, который думал, что я приклеенная. – Так хорошо себя вела, и вдруг…

А Миша наконец спохватывается. Спешно прощается со своими знакомыми, кидает недокуренную сигарету в мусорку и берёт меня за руку.

– Пошли домой! Тут уже не будет ничего интересного.

Я реву. Домой иду, но реву изо всех сил. Мне жалко куклу! Она была такая красивая, такая весёлая. А они её подожгли! И она вспыхнула! И пахло гарью, и огонь так страшно полыхал…

– Ну, хочешь, купим тебе блин с вареньем?

Бедный Миша уже не знает, что делать, чтобы я успокоилась. Но я не хочу никакой блин. Я хочу быстрее домой.

– Как же я мог забыть, – сокрушается Миша по дороге.

– Что забыть? – всхлипываю я.

– Да про чучело же. Понимаешь, это такая традиция, проводы зимы. По которой в конце праздника сжигают чучело.

Я начинаю реветь ещё пуще прежнего. Потому что это очень, очень страшная традиция. И зачем вообще устраивать такие праздники, в конце которых надо что-то там сжигать?

На следующий год я категорически отказываюсь идти на Проводы зимы. И на следующий. Да что там говорить, я до сих пор недолюбливаю Масленицу. Блины я не ем, а тут ещё чучело это…

Киндеры

Если есть на свете счастье, то оно выглядит как шоколадное яйцо. У него бело-красная обёртка из фольги. С одной стороны – молочный шоколад, а с другой – белая глазурь. Шоколад вкусный-вкусный, но он – не главное. Главное – тёмно-желтый бочонок, который внутри яйца. Если мне купили несколько киндеров сразу, я аккуратно складываю шоколадные половинки в вазочку на кухне, мне совсем не обязательно есть их все сразу. Но я точно должна сразу открыть все жёлтые бочонки.