С тех пор я ем ягодный кисель только со сметаной и никак иначе. Но он всегда получается хуже, чем был в «Шоколаднице» моего детства.

А потом мы спускаемся в метро. Мы едем по длинной-длинной лестнице мимо ярких фонарей, и я думаю, что «покататься на метро» – это и значит покататься на движущейся лестнице. Но Миша говорит, что мы только спускаемся в метро, и главное впереди. Большой зал с суровыми фигурами красноармейцев меня даже не удивляет, в моём сознании фигуры суровых красноармейцев присутствуют повсюду: в Морском садике, где мы гуляем с Мишей; в Братском садике, где мы гуляем с мамой. Везде есть какие-нибудь красноармейцы, которые кого-нибудь убивают, так что ими меня не удивишь.

– А вот и наш поезд, – говорит Миша.

Мы заходим в вагон метро, и я разочарованно вздыхаю. В окнах ничего не показывают, только темнота. А зачем же тогда окна? Какой-то ненастоящий поезд, неправильный. И приезжает слишком быстро, только сели – уже выходить.

– Я ещё хочу на тех лестницах покататься! – возмущаюсь я.

– Сейчас покатаешься, – улыбается Миша. – Тебе ещё надоест сегодня.

Глупость какая. Как волшебные лестницы могут надоесть? Однако Миша прав: к концу дня меня уже тошнит и от эскалаторов, и от метро в целом, так часто мы будем на нём передвигаться.

– Сейчас мы пойдём в магазин, побывать в котором мечтают все дети на свете, – загадочно говорит Миша. – Мы пойдём в «Детский мир».

Мы подходим к большому зданию с огромными витринами. Но я уже насмотрелась сегодня на большие здания, и очередное меня даже не впечатляет. Тем более, что ничего детского я не вижу. На одной из витрин написано «Банк», на другой нарисованы машины.

– А зачем мы туда пойдём? – уточняю я.

– Чтобы ты выбрала себе любую игрушку! Какую захочешь! Там много-много разных игрушек!

– И маленькие есть?

– Ну конечно!

Мы проходим по первому этажу, но тут нет никаких игрушек. Тут есть банк с хмурыми дяденьками, стоящими в очереди к окошку с надписью «Обменник», и много машин. Не игрушечных, а самых настоящих. Они тоже продаются, но мне пока не надо, да и Миша вряд ли купит.

– А где игрушки? – спрашиваю я.

– Мне тоже интересно, – ворчит Миша и снова прибавляет непонятное. – Развалили страну!

Мы поднимаемся на второй этаж. Тут продают одежду, коляски для малышей, всякую неинтересную ерунду. Наконец находим один-единственный закуток с игрушками. Миша торжествующе улыбается.

– Я же говорил! Смотри, сколько тут всего! Выбирай!

Из чего же выбирать? Тут совсем нет маленьких игрушек! Тут есть резиновые звери в ярких костюмчиках. Но, во-первых, я не играю с резиновыми зверями, они слишком большие для моих историй. С такими или в ванне купаться, или в дочки-матери играть, а это для мелких. Во-вторых, Лиля не разрешает покупать игрушки, раскрашенные яркими красками, потому что они вредные. Ещё есть набор из человечков и машинок, вполне маленьких, но у меня уже есть точно такой же набор, и даже здесь, в Москве. Он ездил со мной в Рузу, в него я играла вчера на ковре у Самариных, и он осточертел мне давным-давно. И есть набор голубой посудки. Тоже для больших кукол, то есть в моём деле абсолютно бесполезный.

– Смотри, какая посудка замечательная! Давай её купим!

Голос у Миши преувеличенно-восторженный, и тут я понимаю, что обязательно надо что-то купить, а то он расстроится. Потому что он меня сюда вёл, чтобы купить игрушки. А игрушек нет. И посудку надо купить, хотя она мне не нужна. Она грубая, пластмассовая. Просто чашки, блюдца и поднос. Поднос здесь самое интересное, потому что чашек и блюдец у меня завались, у меня не то что пластмассовые, у меня фарфоровые есть, из ГДР. И металлические есть, золотые, очень красивые. А пластмассовые мне зачем? Но я киваю.

– Давай купим посудку!

И мы покупаем набор голубой пластмассовой посудки, который привозим домой. Играть я с ним, конечно же, не буду. А спустя много-много лет подруга Маша приведёт меня в «Детский мир» снежным московским вечером. Потому что мы будем гулять по городу и искать какие-нибудь достопримечательности, которые можно осмотреть, не рискуя отморозить себе нос. И Маша предложит пойти на Лубянку. Я захихикаю, потому что адрес у меня ассоциируется далеко не с детскими игрушками, но мы всё равно пойдём, чтобы залезть на самый верхний этаж «Детского мира», выйти на смотровую площадку и полюбоваться ночной Москвой. И в «Детском мире» будут продавать игрушки – везде, а не только в маленьком закутке. И внутри будут красивые витражи со сказочными героями, а не банк и обменник. И машины будут продаваться только игрушечные. Но, гуляя между рядов с фигурками диснеевских героев и головастых кукол «Фанко-поп», я буду вспоминать про голубую пластмассовую посудку.

Цирк

За мою культурную программу отвечает Миша. Ему не привыкать: он за культуру целого города отвечает, поэтому и за мою тоже. Мы с ним ходим в Театр юного зрителя, в Театр кукол, иногда даже на концерты. Но больше всего я люблю цирк.

В цирк мы ходим очень часто, потому что Миша должен посмотреть каждую новую программу. А программу привозят летом каждый месяц. Когда в очередное воскресенье Миша говорит «Пойдём в цирк», я ничему не удивляюсь. Работа у нас с ним такая, в цирк ходить, отличная работа. Лиля вздыхает.

– Юбку не надевай! Надень штаны подлиннее!

Это потому, что я буду верхом кататься, а лошади грязные, и сёдла у них грязные, на них кто только не сидел, зараза всякая. Лиля так говорит. Я лично считаю, что никакой заразы нет, лошади в цирке всегда чистые, и вообще ерунда какая-то. А юбки и платья я и так терпеть не могу, и без лошадей добровольно не надеваю.

В цирк мы идём пешком, он не так уж далеко от дома. Проходим дворами каких-то старых и угрюмых домов, и Миша обязательно рассказывает что-то интересное. Что вот здесь было Индийское подворье, и торговали всякими специями и другими ценными товарами. А вот там было Персидское подворье. Мне представляется, как замотавшие головы в тряпки таинственные индусы и персы, сидя на коврах-самолётах, в туфлях с загнутыми носами, как у Старика Хоттабыча на обложке моей любимой пластинки, торгуют прямо посреди двора пряностями, взвешивая их на золотых весах. И я втайне надеюсь, что мы войдём в очередной двор, а там они, в чалмах и туфлях. Но всё это было очень давно, объясняет Миша, и никаких персов и индусов уже давно нет. А дворы есть.

Мы идём мимо здания, которое называется длинно и странно – «Детская молочная кухня». Но никакая это не кухня, просто здание. Я знаю, что раньше оттуда привозили молоко и кефир в бутылках, и эти бутылки надо было мыть длинным ёршиком, чтобы потом сдать назад. Скука смертная и ёршик, и бутылки, и молоко их невкусное. Лиля на нём кашу варила, манную. Я такую не очень люблю, мне больше пшённая нравится, «крёкшинская». Почему она «крёкшинская», я вам попозже расскажу.

Потом мы ещё немножко идём, и вот он, цирк! Праздник начинается ещё снаружи: на площади возле цирка катают на лошадях, пони и осликах, продают шарики, волшебные тросточки и мячики йо-йо. У меня есть всё: и тросточки, и мячики, и полная коллекция шариков всех форм и цветов. Потому что я внучка Михаила Ивановича, и меня все хотят порадовать. Я больше всего люблю волшебные тросточки. Они скручены из ленты для фотоаппаратов, на конце у них цветной шарик, к которому привязана прозрачная леска. Надеваешь леску на палец и вращаешь ладонью. Тросточка крутится, переливается, как будто ты её не держишь, как будто сама по себе. Здорово же! Можно фокусы показывать. Ну, я дома и показываю, концерты для всех желающих провожу регулярно. Но я вам тоже об этом потом расскажу.

Мы не заходим сразу через двери, как все зрители. Мы идём вдоль цирка, Миша отсчитывает окошки на его круглом боку. И стучится в пятое по счёту. Потом мы возвращаемся к дверям, и в них, пугая тётенек-билетёрш, появляется дядя Толя. Дядя Толя – это директор цирка и… моя любовь.

Да, я должна вам признаться, шестилетняя я безнадёжно и безответно влюблена в дядю Толю. Дяде Толе на тот момент лет пятьдесят. У него быстрые, подвижные чёрные глаза с какими-то невероятно длинными ресницами, он всегда слегка небрит и носит белые рубашки без пиджака и светлые брюки. В общем, есть, от чего потерять голову. Он самый главный человек в цирке, и он постоянно придумывает мне развлечения.

– А пойдём к медведям? – без предисловий предлагает он, едва пожав Мише руку. – Пошли, пошли. С Машей сфотографируемся! Все вместе!

И в следующую секунду он уже тащит меня к медведице Маше фотографироваться. Маша раза в три больше меня и сидит на цветном кубике-тумбе. На ней кожаный намордник, но мне кажется, это совершенно лишнее, ведь Маша очень дружелюбно настроена. Её можно обнять за шею, и она пушистая и мягкая. Так мы и фотографируемся: я обнимаю Машу за шею, а по бокам встают Миша и дядя Толя. Через двадцать лет я найду этот снимок в альбоме и крайне удивлюсь безалаберности окружающих. Ребята, это медведь! Настоящий, который одной лапой может уложить нас всех троих. А тогда я ещё понятия не имею, что медведь – один из самых страшных хищников, и для меня все животные – добрые друзья. Ну, кроме питона. Когда дядя Толя повесил мне на шею питона, чтобы сфотографироваться, было неприятно. Скользкий он какой-то, холодный, фу.

– А кататься на ком будешь? На ослике? Или на пони? – дядя Толя уже тащит нас с Мишей дальше по кругу цирковых приключений.

– На лошади! – обиженным тоном возражаю я.

Дядя Толя смеётся. Он знает, что я катаюсь только на лошадях, и чтобы седло было нормальное, «с ручками». Это деревянные ручки для джигитовки, за них держатся эквилибристы, выполняя свои трюки на скачущих по манежу лошадях. Ну а мне просто удобно за них хвататься, чтобы залезть на лошадь.

Пони я не люблю, потому что они маленькие, на них кататься неинтересно, и вообще это для малышни. А осликов не люблю, потому что они ходят как-то криво, у них всё время зад отклячивается, и меня укачивает. А вот лошадь – самое то! Меня ни держать не надо, ни подсаживать. Я гордо держусь в седле и чувствую себя на вершине мира.

Только после всего этого мы заходим в здание цирка. Внутри особый, самый вкусный на свете запах, и волшебный потолок, какого больше нигде нет: белый в синюю звёздочку. Но и тут дядя Толя не успокаивается.

– Пошли в гримёрку к Кремене! Он тебе автограф даст!

И мы идём в гримёрку к знаменитому клоуну Владимиру Кремене, который готовится к выступлению. Я рассматриваю баночки с гримом и глажу его смешного пёсика, пока они с Мишей о чём-то беседуют. А в следующий раз мы пойдём к Мстиславу Запашному. А однажды до поздней ночи просидим в кабинете дяди Толи с Терезой Дуровой, которая будет рассказывать страшные цирковые истории, как один слон, которого обидел какой-то дрессировщик, затаил на него злобу и десять лет ждал подходящего момента, чтобы отомстить. Дождался, схватил хоботом, когда дрессировщик чистил загон, и приложил об стену так, что еле собрали.

Благодаря этим посиделкам я знаю все знаменитые цирковые династии, называю обруч хулахупом, отличаю гимнастов от эквилибристов и чётко понимаю, что цирк – это не только волшебство на сцене, но и дикий, невероятный труд. Знаю, что под блестящими костюмами всегда синяки и шрамы. Что гимнасты падают, а дрессировщиков кусают и рвут когтями. Знаю цирковой закон «не получилось – повтори» и знаю, что повторить то, что не получилось на глазах у публики – в тысячу раз сложнее. И я невероятно люблю цирк со всей его изнанкой, люблю артистов цирка – настоящих, честных, которые, приезжая в каждый город на гастроли, первым делом бегут устраивать быт своих животных. Добывать им еду в перестроечном безденежье и чистить загоны своими руками, потому что обслуживающего персонала нет, и денег на него нет тем более. Да и не каждого пустит к себе слон или тигр, и не каждому можно доверить столь ответственное дело.

Да, я знаю, в чём вы уже хотите меня обвинить. Но скажу так: в цирке моего детства, среди старых мастеров, я никогда не видела жестокого обращения с животными. Дураков в цирке не было. Жестоко обращаться с тигром, медведем или обезьяной, которых ты с раннего детства нянчил, кормил, лечил, таскал за собой по гостиницам, хотя это и запрещалось правилами, но все закрывали глаза, которых учил шаг за шагом новым трюкам, в которых вкладывал порой больше, чем в собственных детей, как минимум, глупо. И абсолютно нелогично. И если ты что-то лишнее позволял себе на манеже, тебя в первую очередь осуждали коллеги. И все в цирке знали, что животные не прощают обид, и у них есть миллион возможностей с тобой поквитаться.

Но вернёмся в тот волшебный день. Мы уже сидим в кабинете дяди Толи, Миша обсуждает с ним новую программу, а я дую холодный лимонад. Такое счастье возможно только в цирке: Лиля никогда в жизни бы не позволила мне пить холодный лимонад. Но Лиля не любит цирк и никогда с нами не ходит: она всегда боится за акробатов. А я люблю «воздух». Я вообще всех люблю, кроме клоунов. Вот эти вот игры с залом, падения на ровном месте, скручивание животных из воздушных шариков и дурацкие конкурсы с детьми меня раздражают. Хорошо, что мы всегда сидим в ложе, и до меня клоуны просто не могут добраться.

А ещё я не люблю, когда тётенек сжигают. Когда прямо вспыхивает, чуть ли не до купола цирка, и потом жирные хлопья пепла кружатся в воздухе, и пахнет противно. Миша мне на ухо объясняет, что это знаменитый фокусник Кио, что увидеть его номер вживую – большая честь. Но меня всё равно не впечатляет. Нечего портить мой любимый цирк фокусами с огнём.

– И ты представляешь, Михал Иваныч, чего-то мне так нехорошо стало. Я до дома еле добрался.

– Так что ты хочешь, жара стоит сорок градусов.

– Ну, тоже верно. Кое-как оклемался, под холодным душем постоял. А на следующий день снова на работу.

И нет ничего необычного в этом диалоге двух старых друзей. В нашем городе действительно стоит жара, и сорок градусов днём – не художественное преувеличение, а реальность. Но я от волнения даже перестаю лимонад пить. Всего-то два стакана успела выпить, и тут на тебе, такие новости. Я во все глаза смотрю на своего героя, пытаясь пережить услышанное. К этому моменту я уже твёрдо решила, что стану доктором, когда вырасту. А тут буквально у меня на глазах моя любовь заболела какой-то смертельно опасной болезнью! А я ещё не выросла и не выучилась! Кошмар какой! Это точно надо обдумать дома, в спокойной обстановке. Может быть, усилить свою медицинскую подготовку. Чаще играть с куклами в больницу, например.