Миша завязывает на ходу галстук, пытаясь понять, что происходит.

– За десять минут всё равно не успеем. Опоздаешь, ничего страшного, – говорит он.

Миша ходит медленно, это я прыг-скок и уже на месте. Я смотрю на Лилю, может быть, она пойдёт в школу. Но Лиля качает головой.

– У меня планёрка. Потом расскажете, что там у вас стряслось.

В школу мы приходим, когда первый урок давно начался. Но мне уже не страшно, я же с Мишей пришла. Миша стучит, приоткрывает дверь класса.

– Галина Сергеевна, можно? Вы хотели нас видеть?

– Да! – оживляется Галина Сергеевна. – Юля, заходи. А мы с твоим дедушкой побеседуем.

И они оба остаются в коридоре. А я захожу в класс. И все на меня смотрят, как на Жанну Д`Арк перед казнью. Всем невероятно интересно, что же я такого могла натворить. Но вопросов не задают.

Вскоре Галина Сергеевна возвращается и начинает урок. Ни слова мне не говорит, к себе не подзывает. Странно всё как-то. На перемене в коридоре Миши уже нет, он ушёл на работу. Вечером спрашиваю его, что произошло, но Миша не отвечает.

– Обсудили кое-какие важные вопросы. Тебя не касается.

Интересное кино! Что они могут обсуждать с Галиной Сергеевной, что бы меня не касалось!

Миша приходит в школу ещё раз, уже сам, провожает меня до дверей класса и опять о чём-то беседует с Галиной Сергеевной. Причём я в щёлку двери видела, как он отдаёт ей что-то из своего портфеля. Что-то синее.

А потом как-то неожиданно заканчивается учебный год, и нам вручают дневники с итоговыми оценками. А тем, кто хорошо учился, ещё и подарки.

– Юля делает успехи в русском языке и литературе, – говорит Галина Сергеевна. – И за это мы дарим ей книжку «Принцессы Диснея»!

Книжка синяя. На обложке Золушка в белом платье. Внутри всякие там Белоснежки и Русалочки. Скукотень, на самом деле – ну где я и где принцессы. Я как раз «Белого клыка» дочитываю. Но книжку приношу домой, показываю Лиле и Мише.

– Вот, подарили. За хорошую учёбу.

– Ну, учёба могла быть и лучше, – хмыкает Лиля, рассматривая дневник.

– А книжку про принцесс почитай, – говорит Миша. – Очень красивое издание, я не мог мимо пройти. Ой…

Лиля смотрит на него укоризненно. Но я и так всё поняла. Книжку «от школы» Миша купил и передал Галине Сергеевне. Потому что от нашей школы ничего хорошего не дождёшься. Они вон, даже желе с черешней до сих пор приготовить не могут…

Самый важный работник администрации

Летом в квартире двадцать восемь случается ремонт. Лиля решает, что нужно переклеить обои в спальнях, что в прихожей обои вообще ни к чему, и можно покрасить стены в модный нежно-салатовый цвет, а на кухне Лиля хочет розовый потолок. Мою комнату тоже надо привести в порядок: голубые обои давно выцвели, да и мебель Лиля хочет заменить. Я в целом не против, хотя, на мой взгляд, ничего менять не нужно, мне и так хорошо. Я люблю и поцарапанный когда-то моим пластмассовым Росинантом паркет, люблю выцветшие обои, я даже наш нелепый жёлтый линолеум на кухне люблю, скроенный из кусков. Но Лиля и Миша думают иначе. И меня отправляют к маме на работу! На целый месяц!

Поначалу я даже не понимаю, что происходит.

– Будешь ходить со мной на работу, – говорит мама. – Бери какие-нибудь книжки и игрушки, только немного. Выделим тебе стол, сиди, никому не мешай. А когда компьютер будет свободен, сможешь играть.

С этого надо начинать, конечно. Мама работает в администрации, большом красном здании на центральной улице нашего города. От Миши я знаю, что это бывшее торговое подворье, что здание очень-очень старое и что в его подвалах расположены музеи! Мы пару раз в них с Мишей ходили, когда я была совсем маленькая. Плохо помню, что там хранилось, но мне очень нравилось спускаться по чёрной кованой лестнице, покрытой ковром. И сама мысль, что ты бродишь по настоящему подземелью, очень волновала. И теперь я смогу облазить все музеи в одиночку, никуда не торопясь!

Но самое прекрасное – это компьютер. С играми! У мамы на работе можно играть в «Принца Персии», бегать по всяким дворцам, перепрыгивать через ямы с кинжалами, ну и периодически помирать, падая на эти кинжалы. И ещё в сражение крепостей можно играть: на одной горе стоит красная крепость, на другой – синяя. И они друг в друга стреляют. Интересно! Дома у меня есть телевизионная приставка «Денди», но компьютер намного интереснее! Только игры запускать тяжело, потому что надо в синей табличке читать белые буквы по-английски и находить строчку со словом «exe». Но мама, если что, подскажет.

Словом, я охотно собираюсь к маме на работу и даже ничего с собой не беру. Зачем мне надоевшие игрушки и сто раз перечитанные книжки, если есть компьютер?

Мне выделяют свободный стол и деревянный стул с кожаным сидением. Со мной здоровается дядя Вова, который работает с мамой в одном кабинете. Дядя Вова мне очень нравится: он носит квадратные очки, у него есть сын Максим, с которым мы иногда рубимся в «Денди» у мамы дома, а ещё жена дяди Вовы готовит очень вкусные орешки со сгущёнкой. Поэтому к ним в гости я тоже люблю ходить, хоть у них и нет «Денди».

Но вот мы уже обсудили с дядей Вовой все мои школьные новости, тётя Лена, секретарь, уже дала мне бумагу и карандаши, чтобы я порисовала, и я нарисовала дом и дерево – на этом мои художественные способности можно считать исчерпанными. И теперь мне скучно. А компьютер занят, на нём мама работу работает.

– Когда мы пойдём домой? – интересуюсь я.

– В половине шестого, – говорит мама.

Я смотрю на часы. Сейчас только десять утра!

– Можно мне в музей?

Мама смотрит на меня с сомнением, но разрешает. Выдаёт деньги. Я иду по длинным коридорам, очень стараясь не заблудиться. Всегда можно у кого-нибудь спросить: по коридорам ходит много дяденек и тётенек, но я не люблю общаться с незнакомыми людьми. В целом понятно, что надо спуститься на первый этаж, а оттуда пройти через улицу. Наверняка есть переход и внутри, но его придётся поискать.

Через улицу тоже не так-то просто пройти. Потому что двери в здании администрации высоченные и тяжеленные. Мало того, что деревянные, так ещё и с огромными металлическими ручками. Я пытаюсь толкнуть дверь, но буксую на месте. Пока дяденька охранник не подходит и не выпускает меня. Я радостно скачу в музей. Покупаю входной билет и скачу в первый попавшийся зал.

Каково же моё разочарование. В детстве мне казалось, что в музее хранится какая-то невероятная стеклянная посуда! Узорчатые тарелки и прозрачные кувшины, блестящие ложки и фужеры. А на самом деле в зале с посудой несколько довольно унылых глиняных мисок с блёклой краской и какие-то черепки. И невероятные костюмы, в которых стояли за стеклом манекены – обычные старые тряпки. И даже огромный настоящий мамонт вблизи не такой уж огромный и не такой уж настоящий, а какой-то весьма облезлый. Да и сам музей небольшой: я обхожу все залы за пару часов. И когда возвращаюсь к маме в кабинет, уже понимаю, что больше сюда не пойду – скучно.

Зато после обеда освобождается компьютер! И я почти до самого вечера бегаю вместе с Принцем Персии по дворцу, то и дело падая в яму с кинжалами, и отрываюсь только когда пора ехать домой.

Но на следующий день мы снова идём к маме на работу. Я предусмотрительно беру с собой игрушки и книжки. Но играть «про себя» я не умею, а играть вслух, когда в кабинет то и дело заходят незнакомые дяди и тёти, мне не хочется.

Несколько дней я развлекаю себя созданием анкеты. Перед каникулами в классе стали страшно популярны анкеты. Это такая толстая тетрадка с вопросами, которую ты даешь кому-нибудь из подруг, чтобы заполнила и вернула. Потом даёшь следующей подруге. А она тебе свою. Мне уже несколько раз давали заполнить анкеты, и я решила, что мне обязательно нужна своя собственная. Одна беда: хозяйка анкеты должна уметь рисовать, чтобы странички сделать красивыми. Всякие там цветочки, узоры, картинки. А я рисовать не умею, поэтому с анкетой тянула до последнего. Но у мамы на работе я нахожу выход из положения – наклейки!

В очередной раз устав слушать моё нытьё в духе «мне скучно», мама отправляет меня в киоск Союзпечати купить себе комиксы. Она меня так почти каждый день отправляет, чтобы избавиться хотя бы на полчаса. И получить ещё час тишины, пока я буду читать купленный комикс. Но новых комиксов в киоске, как назло, нет, зато есть листы наклеек с диснеевскими героями. И меня осеняет! Не обязательно рисовать, можно клеить наклейки! И я радостно трачу все деньги на наклейки.

Идея с анкетой занимает меня ещё примерно на неделю. Но до конца ремонта ещё далеко, а делать мне решительно нечего. И вдруг, в один из очень скучных дней, тётя Лена, секретарша, вдруг говорит:

– Юля, всё равно сидишь без дела. Сходи, помой чашки в туалете. Чайку попьём.

Заваривать чай – обязанность тёти Лены. И чашки обычно моет она. Но я тут же подскакиваю с места. Идти мыть чашки гораздо интереснее, чем сидеть просто так. Я собираю чашки и иду в туалет. Туалет далеко, через три поворота. Правда, там есть только холодная вода, но меня ничего не смущает – всё равно лето, жарко. Я иду медленно, я медленно мою чашки, торопиться мне некуда. Я мою чашки очень основательно, чтобы тётя Лена видела, что не зря поручила мне такую ответственную работу.

Я возвращаюсь с чистыми чашками, тётя Лена заваривает чай. Я понимаю, что она вылила всю воду из кувшина в чайник. Значит, кувшин надо наполнить? А заодно и помыть? Я отправляюсь в новое путешествие до туалета, теперь уже по своей инициативе.

Потом оказывается, что у дяди Вовы грязный стакан. А ведь мамин кабинет – не единственный на этаже. В соседнем кабинете работает дядя Мирон, который мне нравится даже больше дяди Вовы. Он седой, толстенький, всегда улыбается, и у него нет ни одного зуба. Вообще ни одного! Для меня загадка, как он ест, но дядя Мирон очень добрый. И я заглядываю к нему узнать, не нужно ли помыть какую-нибудь посуду. Дядя Мирон удивляется, но посуду мне выдаёт.

Следующий день у мамы на работе начинается с обхода всех кабинетов её отдела. Кабинетов пять, а это целая куча посуды. И ещё кувшины! И мыть чашки надо не по одному разу в день! Как я горда, шествуя по коридору администрации с чашками, тарелками и кувшинами. Теперь я не просто девочка Юля, которая сидит у мамы и ждёт, пока освободится компьютер. Теперь я тут работаю! Серьёзный человек! Сотрудник администрации! Я бы и по другим отделам ходила – кабинетов в администрации много – только я чужих людей стесняюсь. А мамин отдел уже как родной стал за эти недели.

Однажды я сталкиваюсь с незнакомым дядей, который очень быстро идёт по коридору, а за ним бегут ещё два дяди. Один с бумажками, другой с портфелем. И мне с первого взгляда понятно, что этот дядя – большой начальник. А я с тарелками и чашками, грязными, в туалет иду.

– А это кто у нас такой? – дядя останавливается на полном ходу. – Неужели новый сотрудник?

– Да, – серьёзно киваю я.

– Маме помогаешь? Молодец какая. Это кто ж догадался ребёнка сюда притащить… Ну беги, помогай дальше.

Бежать мне не надо, я никуда не тороплюсь. Хотя немытой посуды сегодня ещё куча. Иду себе по коридору дальше. А когда возвращаюсь, мама уже ждёт меня возле кабинета.

– Зайди. Не ходи сегодня никуда больше, тут тихонько сиди.

– Почему?

– Говорят, губернатор по коридорам гуляет. И что ему понадобилось в этом крыле…

– А, так я его уже встретила, – машу я свободной от чашек рукой. – Хороший дядя.

Дядя и правда был очень хороший, мне не показалось. А вот мама тогда как-то странно побледнела.

А потом ремонт в квартире двадцать восемь закончился. И я с удовольствием вернулась к Лиле и Мише. Но мама говорила, что в её отделе все очень без меня скучали, потому что им пришлось самим мыть чашки и наливать кувшины.

Наш хор

Наш класс – он не просто класс, как выяснилось. Он класс искусств! Это выражается в том, что у нас не один урок музыки в неделю, а три. И уроки музыки совсем не такие, как у всех. Мы не слушаем пластинки, не обсуждаем музыкальные произведения. Мы поём и танцуем. Мы ставим спектакли. Мы выступаем перед родителями в классе, перед всей школой в актовом зале на праздниках, мы даже ездим в соседние школы на концерты. Всем классом.

Как так получилось, что один класс малышей, которых никто не отбирал специально, не прослушивал, вдруг стал школьным хором и единым творческим коллективом вне зависимости от способностей, для меня загадка до сих пор. Но школа девяностых – она вообще сплошная загадка. Ещё больше меня волнует, как пережили окружающие моё присутствие в школьном хоре. Голос-то у меня громкий, и петь я люблю, песни учу моментально. Но вот слух – это слабое место. Впрочем, обо всём по порядку.

Полина Анатольевна появляется в нашем классе вместо противной Людмилы Петровны и тут же влюбляет в себя всех девчонок. Она маленькая, толстенькая, молодая, ходит в джинсах и больше напоминает маму или старшую сестру, чем учительницу. Стоит ей появиться в коридоре, все девчонки класса бегут к ней с воплями обниматься. Все, кроме меня. Не потому, что я не люблю Полину Анатольевну. Я знаю, что она хорошая. Но, во-первых, я стесняюсь. Во-вторых, я насмотрелась дома и за кулисами на творческих людей, и хорошо понимаю, что Полина Анатольевна – человек слишком творческий. Ну вот слишком…

Как вам объяснить. Например, она может целый урок учить нас падать в обморок. Потому что это целое искусство – так бахнуться в обморок на сцене, чтобы себе ничего не отбить. Вопрос, зачем нам уметь падать в обморок на сцене, так и остаётся открытым. Но с тех пор я умею. Вдруг когда-нибудь понадобится.

Или, например, Полина Анатольевна решает, что к следующему концерту нам надо подготовить песню «Аве Мария». На латыни… Два урока мы старательно записываем в тетрадки слова песни. На латыни, но по-русски, разумеется. Не понимая ни слова. Не понимая смысла этой песни, не зная автора и истории создания. Собственно, что это не совсем песня, я поняла спустя лет десять. Но мы учим. Полина Анатольевна играет на пианино, поёт, мы учим. Все песни мы разучиваем на два голоса: мы умеем петь «каноном» – это когда вторые голоса вступают позже первых. Я всегда «второй» голос, что меня очень обижает. Мне всегда хочется быть «первым», я регулярно стараюсь петь за «первых», но Полина Анатольевна это всегда замечает и возвращает меня ко «вторым». Очень обидно, если честно. Потому что в «первых» Настя, Маша и Катя, три подружки, три затычки в каждой бочке, самые примерные и самые активные девочки нашего класса. А во «вторых» мальчишки и двоечники. Честно говоря, я до сих пор гадаю: нас распределяли по высоте голоса, диапазону или просто по наличию или отсутствию слуха? И всех, кого следовало бы просто пинками выгнать из школьного хора, ставили во «вторые» голоса?