И вот теперь на всех концертах мы поём «Аве Мария» тоненькими детскими голосами и срываем аплодисменты. Но на этом Полина Анатольевна не останавливается. Она хочет расширять репертуар, и теперь мы учим песню «Замыкая круг». Нам по восемь-девять лет… Мы ничего ещё в своей жизни не замыкаем, мы исключительно размыкаем. Следующий номер нашей программы – «Весна по имени Светлана». Учились бы мы в классе десятом, вопросов бы не было, но мы всего лишь во втором.

А главное, что всё на полном серьёзе. Мы ездим в соседние школы на конкурсы. Нам нельзя есть орехи, семечки и чипсы, потому что они могут застрять в горле в самый неподходящий момент! Мы должны вставать на два часа раньше выезда на концерт, чтобы связки успели проснуться! Как позже выяснится, профессиональные певцы куда менее щепетильны в этих вопросах, чем мы, малявки второго ряда школьного хора. И тем не менее я больше не ем семечки, я встаю на два часа раньше, я распеваюсь! А Лиля и Миша стоически это всё терпят.

Но хуже всего, когда Полина Анатольевна решает разбавить программу музыкальными пантомимами. Это когда петь не надо, но надо танцевать. В один непрекрасный день она приходит на урок и объявляет:

– Теперь вы все – цветы! Сейчас я включу вам музыку, гениальный «Вальс цветов» Чайковского. А вы выходите к доске по пять человек и представляйте, что вы – цветы.

Вот за что мне это, а? Я мечтала петь «С чего начинается Родина», «Пионерский строй весёлый» и «Песню о тревожной молодости». Я хотела быть октябрёнком и пионером. Я нормальный советский ребёнок, который немножко опоздал родиться. Я твёрдо стою обеими ногами на земле и не пытаюсь ничего из себя изображать. В том числе цветок. Но помимо Полины Анатольевны у нас есть Галина Сергеевна. И тут не забалуешь.

– Так, быстро изобразили цветы! Цветы изображать, я сказала! А не баловаться! – рявкает она на первую пятёрку.

И первая пятёрка, в составе которой я, Коля Белов и Вовка Кузнецов, покорно изображаем цветы. Но Полину Анатольевну наши старания не вдохновляют, она выбирает на роль лютиков и ромашек Настю, Машу и Катю. А мне вдруг говорит:

– А хочешь, ты будешь Мальвиной?

Нет. Я хочу быть котом Базилио и носить повязку на одном глазу.

– Почему на одном глазу? – удивляется Полина Анатольевна, когда я озвучиваю ей эту мысль. – Тогда уж тёмные очки. Он же изображал слепого.

Ничего не знаю. У меня есть набор маленьких кукол по сказке «Буратино», там кот Базилио носит повязку на одном глазу. Я хочу также. А Мальвина ваша вообще дура…

Но мне поручают играть Мальвину в ближайшем концерте. Да не где-нибудь, а на сцене Консерватории! Той самой, которую видно из окон квартиры двадцать восемь. Где огромная люстра, которая может на башку бахнуться.

– Ты будешь под музыку выходить, как будто ты кукла, понимаешь? У тебя скованные движения. Как в сказке «Три толстяка». Смотрела?

Меня передёргивает. Смотрела, и сказка меня пугала до жути. Но в целом понятно, что от меня требуется.

– А потом, на середине сцены, когда музыка становится вот такой, – Полина Анатольевна показывает на рояле, – ты как будто оживаешь! И начинаешь танцевать! Спускаешься со сцены, бежишь мимо первого ряда, осыпаешь всех воздушными поцелуями и убегаешь за сцену.

– Не хочу я никого осыпать поцелуями, – бурчу я вечером, сидя на кухне квартиры двадцать восемь и рассказывая Лиле и Мише о гениальном замысле нашей слишком творческой учительницы. – Я хочу быть котом Базилио.

– Мне кажется, дети получают очень разностороннее развитие, – глубокомысленно замечает Миша.

– Дурью они маются, – припечатывает Лиля. – Знаешь, что? А давай ты будешь зрителям на первом ряду раздавать цветы? А потом, когда поднимешься на сцену, ещё бросишь немного цветов в зал?

Миша хмыкает и закуривает новую сигарету. Но Лилю уже накрыло вдохновение.

– И платье тебе купим голубое, как у Мальвины. И корзинку для цветов!

Я смотрю и ничего не понимаю. Зачем мне быть Мальвиной? Если я и представляла себя артисткой, то явно другого жанра и репертуара. Но меня никто не спрашивает.

Лиля покупает мне платье и корзинку. Лиля репетирует со мной выступление. В день концерта Лиля покупает цветы и ведёт меня в Консерваторию. Лиля садится на первый ряд. Я стою за кулисами и думаю, что надо было заболеть. Я же часто простужаюсь, почему не сегодня? Играет какая-то музыка, вроде не моя. Но Полина Анатольевна машет мне руками с первого ряда, а Машка Николаева толкает в спину.

– Ты чего? Твой выход же!

Приходится шагать, словно я кукла. В идиотском голубом платье. С корзинкой, полной цветов. У меня в ней букетики ландышей и тюльпаны. Ландыши я дарю тем, кто сидит в первом ряду. Потом забегаю на сцену, как будто уже ухожу на кулисы, но вдруг выглядываю, машу всем рукой и кидаю в зал тюльпаны. Все хлопают, я убегаю. Дура дурой, честное слово…

Вечером мы сидим на кухне квартиры двадцать восемь, пьём чай с клубничным бисквитным рулетом из магазина. Магазинные рулеты, даже с кремом, покупать можно, потому что они в упаковке, и Лиля покупает их сразу по пять штук, разных вкусов. И мы всё время пьём с ними чай.

– А потом Юля выглянула, помахала всем рукой и бросила оставшиеся цветы, – заканчивает Лиля рассказ. – И половина моей премии полетела в зал.

– Что? – не понимаю я.

– Ничего. Возьми ещё рулета.

– Тебе понравилось выступать? – спрашивает Миша.

– Выступать понравилось. Но я хочу другое амплуа.

Миша давится сигаретой.

– Твоё воспитание, – фыркает Лиля. – Таскаешь её по закулисью, вот результат.

– Подожди ещё, вырастет и захочет в театральное поступать, вот уж мы наплачемся.

– Нет, – я мотаю головой. – Я не хочу быть артисткой, когда вырасту. Когда вырасту, я буду писателем.

Миша снова давится сигаретой. Лиля снова фыркает.

– Но, может быть, и врачом, – спешно добавляю я, чтобы она не расстраивалась.

Мне, кстати, недавно подарили настоящие шприцы, с настоящими иголками, и я учусь колоть задницу рыжему медведю Айке. Так что выбор ещё не сделан окончательно.

Буду писателем

Конец третьего класса. Пора определяться с профессией. Ну а как? Будущее уже не за горами, туда-сюда, школа закончится. Все в классе так или иначе озабочены вопросом, кем будут, когда вырастут. Ирка Лазарева вон вообще рыдала целый день, потому что Галина Сергеевна пообещала ей тройку по математике в четверти. А доброе трио девчонок – Настя, Маша и Катя – сообщили Ирке, что с тройками в среднюю школу не берут. И идти ей теперь в дворники, других вариантов нет.

У меня вариантов, как вы знаете, три. Либо врачом, как Лиля, либо писателем, как Миша. Либо артисткой, но так как мне всё ещё не дают сольных партий в хоре и даже в «первые» голоса до сих пор не пускают, этот вариант под вопросом. Но в целом я колеблюсь, пока не случается событие, определившее всю дальнейшую судьбу.

Мы проходим по чтению рассказы Сергея Алексеева из сборника «Птица-слава». Рассказы напечатаны прямо в учебнике, две штуки. Один про Бородинскую битву, неинтересный. А второй про Суворова. Про то, как Александр Васильевич вместе со своими солдатами в походе щи хлебал да кашу ел. Чем больше я читаю, тем больше мне нравится Суворов. Худенький, остроносый и остроглазый, седой и, кажется, очень умный и ехидный. Да, в учебнике ещё и картинка есть. Жаль только, рассказ короткий.

Дома я озабоченно роюсь на полках Мишиной библиотеки.

– Что ищешь?

Миша сегодня дома. У него отпуск, творческий. Он дописывает книгу про театр. Осталось написать последнюю главу, всё отредактировать, потом дождаться, пока мама напечатает всё на компьютере. Тогда Миша ещё раз проверит и отдаст в издательство. А, ещё надо обложку выбрать. На столе лежат несколько вариантов обложки: он склоняется к светло-зелененькой и очень переживает, что она будет слишком мягкой, из тонкого картона. Потому что денег администрация города выделила мало.

– Никому культура теперь не нужна! – возмущается Миша. – Вот раньше такую книгу с руками бы оторвали! А теперь… Так что ты ищешь?

– Мне нужна книга про Суворова, – говорю я.

– Про Суворова…

Миша озадаченно смотрит на полку с томиками ЖЗЛ. Но я и так знаю, что там Суворова нет, Миша собирает ЖЗЛ только про деятелей искусства.

– У Геннадия Алексеевича должна быть, – говорит Миша. – Я помню, у него была.

Это «тот» дедушка. К нему я могу поехать в выходные, но книга мне нужна сейчас.

– А что случилось? Вы уже Суворова по истории проходите?

– По чтению. Мы рассказы Сергея Алексеева читали из сборника «Птица-слава». В учебнике всего два, я ещё хотела.

– А, ну так бы и сказала.

Миша как всегда безошибочно достаёт с полки нужную книгу. Оказывается, у нас есть Сергей Алексеев! И сборник «Птица-слава», с картинками!

Я, абсолютно счастливая, уношусь в свою комнату читать. Правда, в сборнике всего треть рассказов о Суворове. Остальные про Кутузова и Багратиона. Багратион меня вообще не впечатлил, хоть его там один раз и ранили. Молодой он какой-то, неинтересный. Кутузов слишком толстенький, да простит меня Михаил Илларионович. И какой-то занудный. А вот Александр Васильевич…

Три дня я читала сборник рассказов. В воскресенье я съездила к «тем» бабушке и дедушке в гости и выцыганила книгу из серии ЖЗЛ. Привезла с собой, но с разбегу не осилила. Автор писал как-то уж очень заумно, пришлось читать по чуть-чуть. И Суворов на страницах ЖЗЛ был каким-то не таким. Не тем интересным ехидным дедушкой, как у Сергея Алексеева. И тут я поняла, что надо делать! Надо написать продолжение рассказов, которые мне так понравились! Это же элементарно!

Перво-наперво нужна тетрадка. Подходящая, для особых случаев. Случай-то несомненно особый! И я достаю тетрадку с Микки Маусом и Плуто, которую берегла ещё со второго класса. Я нахожу самую удобную ручку. Я сажусь за свой маленький столик, стоящий как раз напротив Мишиного большого стола. Я приношу стакан с чаем, в который кладу ложку. Потому что Миша всегда пьёт чай, когда пишет книгу. Именной ложки, как у Миши, у меня пока нет, и подстаканника нет, но это дело наживное. Главное, что чай имеется. И идея. И рукопись! Да, это ни много, ни мало, а рукопись. Моя будущая книга про Суворова.

Придя с работы, Лиля застаёт нас обоих за литературным трудом. Миша свою книгу пишет, я свою.

– Ужинали? – интересуется Лиля.

В ответ тишина. Непонятно, что ли? Нам не до таких глупостей. Мы творим искусство!

– Уроки делаешь? – уточняет Лиля.

– Книгу пишу, – со значением поясняю я.

– Да? – кажется, она даже не удивлена. – Про что?

– Про Суворова.

Теперь уже удивление сквозит во взгляде, но не такое сильное, как можно было ожидать. Мне кажется, она из-за Миши уже привыкла не удивляться. Книга и книга. Ну, про Суворова.

– И что он у тебя делает? – осторожно спрашивает она.

– Да вот, картечью ранили, – вздыхаю я.

Надо же понимать, я не какие-нибудь хиханьки-хаханьки пишу. Серьёзная литература! Драма!

– Ну, пиши, – кивает Лиля. – Сумки мне тогда самой разобрать?

Вот так всегда! Только поймаешь вдохновение, как какие-нибудь бытовые дела тебя отвлекают! Приходится бежать на кухню и помогать разбирать сумки, потому что это моя обязанность. Лиля каждый день приносит что-нибудь из еды. Или заходит в магазин, или приносит с работы, где её «девочки» что-нибудь готовят. А под свёртками и пакетиками с едой обязательно находится какая-нибудь шоколадка или киндер для меня. Поэтому я и только я всегда разбираю сумки.

После ужина я опять возвращаюсь к рукописи, но скоро выясняется, что, во-первых, надо делать уроки. А во-вторых, у меня быстро устаёт рука. Написать три страницы текста довольно сложно, а на трёх страницах ещё ничего толком не произошло. Ну картечью-то Суворова ранили, но его ж ещё вылечить надо! В общем, приходится прерваться до следующего дня.

На следующий день у нас целых две контрольные, по математике и по русскому, я прихожу домой уставшая и расстроенная, нет никаких сил садиться за рукопись. Сложное это дело, оказывается, книжки писать! А я думала, сиди себе, чай пей, в окно задумчиво смотри, а потом ходи на презентации, где тебе все руку жмут и автографы берут. Миша уже пятую книгу дописывает, так что я точно знаю, как писатели работают. Но Мише хорошо, ему в школу не надо ходить, и уроки ему не задают.

Вечером Миша читает газету. Он покупает газеты ради кроссвордов, которые любит разгадывать, но иногда и просто так читает. Вдруг он начинает читать вслух.

– Конкурс объявили! На лучшее стихотворение про «Хопёр Инвест».

– Хочешь поучаствовать? – спрашивает Лиля.

– Ещё не хватало, – фыркает Миша. – Совсем с ума посходили…

И откладывает газету. А я задумываюсь. Крепко задумываюсь. Миша часто пишет стихи. Иногда мы с ним вместе пишем. Ну, то есть он пишет, а я рядом ошиваюсь, вроде как помогаю рифмы подбирать. Он вон целую «Гаврилиаду» написал: это стихи про некоего Гаврилу, который в каждом новом стихотворении меняет профессию. Миша придумывает какую-нибудь профессию на каждую букву алфавита и пишет стихотворение, как у Гаврилы получалось её освоить. А я потом эти стихи в школе рассказываю, на переменах. Например, стихотворение «Служил Гаврила говночистом, толчки Гаврила прочищал…» пользовалось у моих одноклассников бешеным успехом, а Галина Сергеевна стала как-то странно на меня посматривать.

Сама я стихи никогда раньше не писала, но в целом понятно же, как это делать. И мне кажется, что стихосложение – одна из функций писателя, дополнительная. Ну, Миша же в свободное от книжки о театре время пишет стихи про Гаврилу? Почему бы мне тогда не написать стихотворение про «Хопёр Инвест» и не отправить на конкурс в газету? Что такое «Хопёр Инвест» я в целом представляю, по телевизору часто их реклама крутится.

Я достаю тетрадку с Микки Маусом и Плуто, переворачиваю три страницы, чтобы оставить место для финала истории с картечью. И начинаю сочинять. Минут через сорок прихожу на кухню. Лиля готовит на завтра обед, а Миша сидит у окна, положив ногу на ногу, и задумчиво курит в форточку.