Я бежал. Бежал, как будто бесы гнались за мной с раскалёнными сковородами. Адреналин подхлёстывал, увеличенная благодаря проглоченному зерну выносливость словно бы сама двигала мои ноги. Анька на одном плече – лёгкая, как пушинка, но в то же время тяжёлая, как груз нечистой совести. Пулемёт на другом – холодный, металлический, с коробкой патронов, болтающейся, как напоминание о том, что мы только что разворошили осиное гнездо.

Вообще, природу я любил. Особенно когда отдельные её представители не рассматривали меня в качестве обеда. И зелёные насаждения обычно не вызывали у меня отвращения. Но этот лес был откровенно дерьмовым. Запущенная чаща превращала каждое поваленное дерево в препятствие, которое приходилось перепрыгивать. Мышцы, работавшие, как поршни гидравлической системы, уже несколько часов, горели. Но до того, чтобы свалиться без сил, было ещё далеко, так что я усилием воли гасил желание остановиться и передохнуть.

Ветви хлестали по лицу, оставляя раскалённые следы на толстой квазированной шкуре. Узловатые корни, то и дело норовили подставить подножку. Кусты, через которые я продирался напролом, путались в ногах, грозя опрокинуть нас в грязь. Но я бежал. Уже несколько часов подряд. Не чувствуя усталости – только тупую, упрямую решимость. Если остановлюсь, это будет означать очередную смерть и очередной респаун. А значит, мы снова будем отброшены от нашей цели на кластеры возрождения. Нужно будет снова встречаться, снова искать экипировку и снова идти на юг региона. Всего этого хотелось бы избежать. Всеми средствами. Поэтому, пока есть хоть сколько-нибудь сил, нужно бежать.

Наконец, бурелом начал редеть. Я преодолел запущенную пущу и вышел в чистый, ухоженный лес, где деревья стояли ровными рядами, отмеренными, как по линейке.

Явно высажены чьими-то заботливыми руками.

Я не сразу понял, что мы оказались на соседнем кластере. Здесь всё было слишком упорядоченным – как будто Континент решил поиграть в ландшафтного дизайнера. Мне это было только на руку – бежать стало на порядок легче. Но радоваться этому обстоятельству долго не пришлось.

Над головой пронеслось низкое, вибрационное гудение. Вертолёт. Боты не собирались отставать – мы слишком крепко их потрепали, похоже. Я нырнул в сторону, спрыгнул в овраг с крутыми склонами и заныкался под торчащими из его склона корнями, прижавшись к влажной земле. Анька всё ещё была без сознания, её дыхание еле слышалось.

Но, видимо, все эти мои не слишком аккуратные манипуляции заставили её начать приходить в себя. Девушка зашевелилась на моём плече, застонала. Я опустил её на землю осторожно, как хрупкую фарфоровую куклу. Синяк на её груди выглядел хреново – багровый, уже начавший наливаться лиловым цветом, прямо на опухших от удара рёбрах.

По наитию я закрыл и вновь открыл глаза, активируя знахарское надзрение. Переплетения энергетических каналов и меридианов предстали передо мной, и через мгновение ситуация была ясна – перелом трёх рёбер.

Дар знахаря шевельнулся во мне, как старый друг, как притаившаяся дремлющая сила. Я положил руки на грудь девочки, сосредоточился. Каналы начали срастаться, сначала медленно, а потом всё быстрее, но и болезненней. Аня, не приходя в себя, вскрикнула, и её тело выгнулось дугой.

Боль пациента – это плата за форсированную регенерацию. Особенность моего Дара, с которой я ничего сделать не мог. Поэтому продолжил, пока девочка оставалась в отключке. Закончил, когда почувствовал, что силы уходят, но результат был достигнут – синяк начал бледнеть, а опухоль практически спала.

– Орк… Вот, какого… ты так болезно всех лечишь, а? – прохрипела Анютка, приходя в себя и потирая грудь. – Что за садистский у тебя Дар такой? Чувствую себя…

Она села, схватившись за внезапно заурчавший живот, и уставилась на меня голодными, как у зверя, глазами. Я криво усмехнулся, маскируя усталость, накопившуюся во время забега с препятствиями по лесной чаще.

– Здоровой?

– Голодной! Ещё немного – и начну жевать подмётку твоего ботинка…

– Это регенерация, Ань. Вычерпала все твои резервы. Подкожного жира-то у тебя кот наплакал. Худая, как спичка.

Она фыркнула, но в глазах мелькнула какая-то детская обида.

– Ну извини, не успела разожраться, как твоя подружка Кэт…

– Может, хватит? – в зародыше оборвал я неприятную тему и почесал затылок. – Давай-ка не об обидках поговорим а о насущном? Нам нужна еда.

– Из имущества – только стволы и патроны, – не нашлась, как ещё съязвить, она. – У них нулевая питательная ценность. Пулемёт не сожрёшь, хоть и хочется иногда…

У неё нашелся в кармане шоколадный батончик, который девушка, кажется, проглотила, не пережевав. Мы полежали ещё немного, пережидая, пока пролетит очередной вертолёт, а затем поднялись и побрели по лесу.

Спустя несколько часов блужданий мы окончательно заблудились. В какую сторону выходить с этого кластера, было решительно непонятно – признаков человеческого жилья не видно, ориентиров тоже никаких. Над нами время от времени пролетали разведывательные вертолёты – кружили, как стервятники над трупом. Но густая зелёнка надёжно укрывала кваза и худенькую девочку-подростка.

Аня то и дело поглядывала вверх, и её лицо было напряжённым.

– Скоро стемнеет. По приборам ночного видения нас не найдут, – прокомментировала она, когда очередная винтокрылая машина прошла над самыми кронами. – Зелёнка маскирует тепло, как презерватив – ощущения. Блин… Как же жрать хочется!

Я не разделял уверенности напарницы, но спорить не стал. Просто пожал плечами. Так или иначе, скоро мы всё выясним на практике.

Время от времени вертолёты открывали огонь – видимо, на удачу, – и выстрелы эхом разрывали тишину леса, больше похожего на парк.

– Видимо, неплохо мы их осиное гнездо разворошили, – хмыкнула Аня. – Злятся, но не знают, куда бить.

Я отмалчивался, сосредоточившись на том, что творилось внутри. Анютка пыталась завести разговор ещё несколько раз – о прошлом, о Бысе, о том, как Континент превращает людей в монстров. Но я старался на неё не реагировать. Однако девочка не отставала, и в какой-то момент мне пришлось на неё слегка рявкнуть:

– Ань, заткнись. Ты мешаешь сосредоточиться на новых ощущениях…

Она уставилась на меня, вскинув бровь, со смесью любопытства и сарказма.

– Это какие ещё у тебя новые ощущения? Ты что, теперь ясновидящий?

– Обоняние, – буркнул я. – Нюх, как у собаки. Новая грань квазизаражения. Континент меняет нас, Ань. Не только тело, но и… внутри. Я чую вещи, которых раньше не замечал. Как будто мир стал… острее.

Она фыркнула, но в её тоне сквозила скрытая тревога.

– Нюх? Ты теперь как пёс, который ищет косточку? А я думала, квазы – просто уроды с мутациями. Но если это делает тебя полезным, то ладно. Только не нюхай меня, а то подумаю, что ты извращенец.

– Просто поверь, запахи от тебя сейчас исходят не самые приятные…

– Да куда уж нам, простым девушкам, до проституток, надушенных «Шанель № 5».

Она замолчала. Кажется, обиделась. Вот пойди пойми этих женщин. То «не нюхай», а когда объясняешь, почему делать этого не намереваешься – обижаются.

Когда окончательно стемнело, мы продолжали идти, но на этот раз не бесцельно. На запах. На тот слабый, далёкий аромат, который тянул меня вперёд, как нить Ариадны, в лабиринте из прелой листвы. Тени стали густыми, как смола, когда мы вышли на полянку, где виднелась старая избушка или, может, сторожка лесника – покосившийся домишко, заброшенный, с прогнившими стенами и пустыми глазницами окон.

– На какой запах ты вышел? – спросила Анюта, оглядываясь с подозрением.

– Сало, – мрачно ответил я.

– Сало?

– Сало… Такое солёное…

– И где тут твоё сало? – фыркнула она. – В этом доме как минимум двадцать лет уже никто не жил, а может, и сто двадцать. Пыль, паутина и, наверное, призраки старых хозяев, которые теперь бродят и жалуются на цены на хлеб в девяностых. Тысяча восемьсот девяностых, если ты вдруг не понял…

Я почесал затылок когтем.

– Анюта, вот вроде ты уже совсем взрослая, а элементарных вещей не знаешь. Что в каждом деревенском доме имеется?

– Что? Крыша? Стены? Деревенский житель?

– Погреб, блин…

Мы обошли дом вокруг. Там, под слоем листвы и грязи, обнаружился вход в погреб – старая, деревянная дверца, ведущая вниз, в темноту. Мы спустились по скрипящим, как кости в могиле, ступеням, и Система тут же выдала мне сообщение:

Внимание! Вы обнаружили тайник низкого уровня с сомнительным содержимым. Ваша наблюдательность повышается на 9 очков, ваша удача повышается на 2 очка. Всегда будьте внимательными, это вознаграждается ценными находками и очками прогресса ваших характеристик.

Шикарно. Прогресс лишним не бывает. Да и сам тайник нам сейчас будет в тему, особенно если там действительно завалялось немного еды. Правда, смущала приписка про «сомнительное содержимое» – от непредсказуемой Системы можно было ожидать что угодно,от самоучителя по рукоблудию на идише до ритуального самурайского ножика для харакири.

Но внутри оказались лишь пыль и банки с плесенью. Везде, кроме самого дальнего угла, где внезапно обнаружились несколько закатанных трёхлитровых банок с солёным салом. Жёлтые, старые куски, явно тут хранившиеся тут бездну лет. Но вроде бы испортится оно не должно.

Уверенности не было, но напарницу едва ли остановили бы мои предостережения. Анька вцепилась в сало зубами, урча, как дикий зверь. Процесс поедания был не хуже, чем у заражённых – с чавканьем, с жадностью, от которой у меня на секунду похолодело внутри – не обратилась ли азиатка? Но нет. Она просто проголодалась, причём настолько сильно, что едва ли могла сейчас себя контролировать. Из всего этого я сделал вывод, что голод из-за регенерации может сделать из иммунного монстра быстрее, чем любая мутация.

Пока Аня расправлялась с жирными кусками сала, я уловил какой-то шорох за спиной. Обернувшись к выходу, присел на одно колено, изготовил пулемёт к стрельбе и замер. Звук доносился с улицы, и это радовало. Но в проёме было видно только ненормальное ночное небо Континента – и это было плохо. Потому как источника шума видно не было.