Мы заперлись в номере. Тесная, прокуренная комната с продавленными кроватями и обоями, отрывавшимися от стен словно струпья с гнилой раны, идеально подходила для того, чтобы паранойя расцвела пышным цветом. Вид из окна открывался на унылую кирпичную стену соседнего здания, покрытую трещинами и плесенью – сплошной монолит безысходности. Мир за пределами этого стаба был враждебным, но, если вдуматься, спасения не было и здесь. Стены могли скрыть нас от глаз, но не от демонов, что копошились внутри нас.

Я опустился на скрипнувший стул, чувствуя, как усталость тяжелым грузом ложится на плечи. Остальные расселись за шатким столом, который, казалось, мог развалиться от одного чиха, и Кэт, без лишних слов, вывалила содержимое металлического ящика. Спораны и горошины рассыпались по затертой, покрытой царапинами столешнице, поблескивая в тусклом свете единственной лампочки, висевшей под потолком на обтрепанном проводе.

– Двести пятьдесят три спорана, – констатировал Быся, быстро пересчитав кругляши своим натренированным взглядом.

Его лицо, обычно расслабленное, на мгновение стало серьезным, как у бухгалтера.

Кэт наклонилась вперед, ее глаза сузились, отражая блеск трофеев, и прошептала:

– Это… это очень, очень хорошо.

Я представлял порядок цифр заранее, но все равно был поражен. Это был не просто улов – это был джекпот, способный перевернуть нашу жалкую реальность. В голове непроизвольно завертелись холодные, расчётливые мысли, посвященные целенаправленной охоте на элитников. Да, это риск, черт возьми, это чертовский риск, не поспоришь. Каждая такая вылазка могла закончиться не триумфом, а мокрым пятном на земле. Но зато призы… призы…

Сколько нужно прикончить бегунов, чтобы собрать двести пятьдесят споранов? Триста? Четыреста? Если исходить из личного опыта, так и выходило – бесконечные дни в грязи, крови и вони. И надо учесть, что такая охота отнимет прорву времени, а часть добычи придется потратить на поддержание собственного спорового баланса – банально готовить из них живун, чтобы не сдохнуть от спорового голодания. А тут одна-единственная убитая тварь – и дело сделано. Конечно, если вспомнить цены у торговцев, не такая уж и фантастически огромная эта добыча. Но она ведь и не исчерпывается одними споранами. Мы точно стали богаче, но в мире, где богатство – это мишень на спине. Стоит ли радость джекпота той дилеммы, что теперь каждый встречный моральный урод может решить, что легкая добыча – это мы?

– Тридцать две желтых горошины, пятнадцать белых… – Быся методично отделил упомянутые ресурсы в две аккуратные кучки с ловкостью, выдавшей годы практики. – И одна золотая.

Он поднял её на свет тусклой лампочки, и она блеснула, как глаз дьявола, обещая богатство и искушение. Я почувствовал, как по спине пробежал озноб – не от холода комнаты, а от осознания, насколько хрупка наша удача.

– Вот это, девочки и мальчик, настоящий куш, – произнес он, и в его тоне засквозила мрачная ирония.

– И сколько это в споранах? – практично поинтересовалась Кэт.

Её взгляд был прикован к золотой горошине, но в глазах не было жадности – только усталый и холодный расчет – как у человека, давно познавшего цену выживанию.

– Цены плавают от стаба к стабу, – начал Быся, входя в роль эксперта. – Но в среднем за желтую выручишь одиннадцать споранов, за белую – сорок, а за золотую… целых сто двадцать.

Аня присвистнула, её губы растянулись в недоверчивой улыбке, но взгляд остался настороженным, словно она ждала подвоха.

– Откуда инфляция? Почему такая разница? – спросила она, скрестив руки на груди.

– Потому что спораны теряют свою ценность, – философски заметил Быся, откидываясь на стуле, который жалобно скрипнул под его весом.

– В каком смысле – теряют? – нахмурилась Аня, её брови сошлись в глубокой складке, отражая внутреннюю борьбу с этой идеей. – Нам же без них не выжить! Это как сказать, что вода теряет ценность в пустыне.

Быся усмехнулся, его взгляд стал отстраненным, словно он смотрел не на нас, а на невидимые механизмы этого проклятого мира, где всё подчинено безжалостным законам.

– Спораны – это универсальный товар, как деньги в мирах-донорах, – объяснил он, и в его словах прозвучала тень мудрости, добытой в пылу перестрелок и сделок. – И на них действуют все те же самые механизмы, что и на деньги. Нельзя запустить печатный станок и просто напечатать спораны. Но именно это ежедневно делают игроки на Континенте – ходят и добывают их. В разных количествах добывают и, таким образом, провоцируют инфляцию. Не говоря уже о Системе, которая автоматически «вливает» новые ресурсы при каждой перезагрузке кластера. Теперь представь, что этот процесс не останавливается двадцать четыре часа в сутки.

– Немного не понятно, – вмешалась Кэт, её тон был насмешливым, но в глазах мелькнула искра настоящего интереса. – Объясни для сисястых блондинок.

– Ну, смотри… – Быся поймал её колкий взгляд и продолжил, не смутившись. – Инфляция – это падение ценности споранов. Её вызывает постоянное расширение оборотных средств Континента. Чем больше споранов в обороте, тем быстрее они обесцениваются. За каждого убитого зараженного игроки получают спораны, которых ещё мгновение назад в экономике не существовало. Правильно?

Мы кивнули, как китайские болванчики. Логика его объяснений была жёсткой, но вполне понятной.

– В реальности инфляция – это не всегда плохо, – продолжал он, его пальцы постукивали по столу в ритме мыслей. – Но на Континенте, куда каждый день прибывают и где умирают новые игроки, а Система бесконечно генерирует ресурсы, инфляция принимает угрожающие формы. Чтобы понять, чем это чревато, достаточно взглянуть на «МегаМолл» образца прошлого года. После того, как Мёртвые Долги объявили его «фермой», игроки стали раз за разом получать немаленькие суммы споранов. Кто пять принесёт, кто двадцать пять, кто всю сотню. В итоге у каждого возникло столько споранов, что их некуда было тратить. Вот цены и принялись расти. Это привело к абсурдной ситуации, что трофейный ТТ, который раньше можно было купить за пять споранов, теперь может стоить столько же, сколько модифицированная снайперка. Понимаешь? «Генерация» споранов – это убийство заражённых. А «удаление» их из экономики происходит каждый раз, когда ты прикладываешься к фляге с живуном.

– Но если купить вещь, тот же ТТ, за спораны, они же не исчезают, – заметила Кэт, выпав из образа блондинки и наглядно продемонстрировав нам способность её мозга работать не только на выживание и соблазнение.

Её губы плотно сжались, выдавая внутреннее напряжение – она явно просчитывала, как эта информация может перевернуть наши планы.

– Верно, – согласился Быся, его усмешка стала кривой. – И это тоже добавляет лихорадки курсу. При покупке значительная часть стоимости всё равно «выбывает». А в случае со споровым раствором исчезает вся стоимость. Но главный «сток» – это смерть. Масштабные сражения, в ходе которых уничтожаются целые отряды, караваны или стабы вместе со всей добычей, снарягой, оружием, предметами и прочими ресурсами. Их спораны и трофеи пропадают. Исчезают из оборота. Последняя крупная война в этом регионе случилась лет пять назад за спорные территории, в которые входит и «МегаМолл». Всё тогда началось как встречный бой двух отрядов снабженцев, но стремительно переросло в войсковую операцию, которая стоила игрокам с обеих сторон около двухсот миллиардов споранов. Которые, как вы понимаете, вернулись в оборот только отчасти. Потому что кому нужен сгоревший танк или взорвавшийся беспилотник?

Анька снова присвистнула, её глаза округлились, и она нервно провела рукой по волосам, выдавая шок – эта цифра, казалось, ударила её, как пощечина, напоминая о хрупкости всего, за что мы цепляемся.

– Налоги и взносы – ещё одно заимствование из миров-доноров, – продолжал Быся, явно наслаждаясь ролью лектора, его глаза загорелись тем странным энтузиазмом, который возникает у тех, кто слишком долго выживал в хаосе. – Чтобы быть членом стаба, надо платить. Эти деньги идут в казну стабов и тоже надолго выходят из оборота. Плюс поломки. Твой пулемет, Орк, не вечный. Рано или поздно он сломается, его придется чинить, менять или выбрасывать. Это тоже выводит спораны из экономики.

– Ты откуда это всё знаешь? – не выдержала Аня, её голос дрогнул от смеси раздражения и любопытства. – Читал методичку для рейдеров-экономистов? Или ты скрытый серый кардинал местного Федерального Резервного Фонда Выживальщиков?

Быся криво усмехнулся, и в его глазах промелькнула тень чего-то давнего и, возможно, болезненного – воспоминание, которое он обычно топил в дыму гаджубаса или в крови врагов.

– Да так… Понабрался всякого. Я и с караванами когда-то ходил. Торговля – важная часть жизни на Континенте. Если не хочешь сдохнуть, конечно.

Он замолчал, и наступила тишина, густая, как туман над болотом. Куча сокровищ на столе больше не казалась такой уж большой. Она была просто каплей в море бесконечной инфляции, временной отсрочкой, иллюзией богатства в мире, где единственная настоящая валюта – это ещё один прожитый день. Знание правил давало чуть больше шансов на победу, но оно же подчеркивало безысходность существования. Мы – просто муравьи в гигантском механизме, который перемалывает всех без разбора.

– Но и это еще не все, – прервал тишину Быся, и в его голосе прозвучало что-то театральное, как у фокусника, который приберёг главный трюк напоследок.

Он полез в отдельный карман рюкзака и выложил на стол три тускло мерцающих кристалла, похожих на осколки замёрзшего космоса, и один, сияющий внутренним золотым светом. Они легли на столешницу с тихим стуком, и комната словно потемнела от их присутствия.

– Две чёрных звезды, одна белая и одна золотая.

Аня ахнула, подавшись вперед, её лицо исказилось смесью восторга и ужаса. Кэт, наоборот, откинулась на спинку стула, её лицо стало ещё более непроницаемым, чем было, но я заметил, как её пальцы слегка задрожали – верный признак внутренней бури.

– И что это за погремушки? – спросила она, и её голос прозвучал обманчиво ровно.

– Это не погремушки, милая, – Быся расплылся в улыбке, но она была мрачной, как оскал волка. – Чёрные идут по двадцать пять споранов штука. Белая – сто сорок. А золотая… – он сделал паузу, наслаждаясь моментом, его глаза искрились темным юмором, – двести. Итого… восемьсот девяносто споранов.

– Твою мать, – прошептала Аня, её шепот был полон благоговейного страха. – Это… это значит, мы можем купить…

– Это значит, что за нашу голову теперь дают больше, – ледяным тоном оборвала её Кэт, её губы искривились в горькой усмешке. – Продолжай, Быся. Не томи.

Быся, кажется, не обратил на её слова никакого внимания. Он снова запустил руку в рюкзак и достал шесть нитей янтаря, похожие на застывшие слёзы древнего бога, и одну… узелковую, которая словно пульсировала тёплым жёлтым светом даже в полумраке комнаты.

– Шесть простых ниток янтаря по сто пятьдесят и одна узелковая, тянущая на все восемьсот. В сумме – ещё тысяча семьсот.