Больше всех меня заставил понервничать лотерейщик-одиночка, попытавшийся забраться ко мне по колонне. Мощные мускулы, обезьянья ловкость и цепкие когти помогли ему вскарабкаться на один уровень со мной. После чего он тоже предпринял попытку в паркур, но слегка не просчитал свои действия и не провёл анализ окружающей среды. Аккурат в момент прыжка ода из его лап соскользнула с полированной колонны, и лотерейщик улетел вниз, тоже встретившись с изрядной грудой тел в фонтане. За те короткие мгновения, пока он пребывал в оглушённом состоянии, я успел всадить в него ещё несколько болтов.
Первобытный ужас, ещё недавно леденивший кровь и заставлявший мышцы каменеть, сменился холодной, отстранённой сосредоточенностью. Адреналиновый шторм утих, оставив после себя лишь звенящую пустоту и чёткое понимание задачи. Я стал не жертвой, а охотником. Не дичью, а мясником на своей вертикальной скотобойне.
На шум и кровь из глубин этажа, шаркая и толкаясь, вылезли ещё четверо пустышей. Эта глупая, безмозглая орава сгрудилась у стальных блестящих перил, бессмысленно пялясь вверх, на меня. Их утробное урчание слилось в единый низкий гул, похожий на работу неисправного механизма. Они толкали друг друга, напирая на ограждение в слепом порыве голода. Один, самый нетерпеливый или, может, просто менее везучий и менее устойчивый, чем его собратья по голоду, перевалился через край. Перила, и без того расшатанные, заскрипели, протестуя, а затем с отвратительным скрежетом поддались.
Произошла цепная реакция тупости и гравитации. Обрушенные пустышом перила увлёкли за собой остальных заражённых. Мгновение они цеплялись друг за друга, образуя гротескную, барахтающуюся гроздь, а затем все четверо рухнули вниз, словно костяшки домино. Их падение закончилось серией глухих, влажных шлепков о груду тел внизу. Ещё четыре переломанных и изуродованных куклы пополнили мою коллекцию.
Следом за ними, словно хищник, почуявший падаль, на сцену выскочил одиночный матёрый бегун. Он не толпился с остальными. Он был умнее, быстрее, опаснее. Тварь, оглядевшись, принялась карабкаться по мёртвой, неподвижной ленте эскалатора, её движения были хищными и выверенными, и каждый мускул на его начавшем мутировать теле работал на достижение цели – добраться до такого аппетитного меня. Но я уже был готов. Мой выстрел был хладнокровным и точным. Арбалетный болт, сорвавшись с направляющей, со свистом пронзил воздух и вонзился бегуну точно в грудь. Тварь захрипела, её смертоносный рывок оборвался на полушаге. Она нелепо взмахнула руками, потеряла равновесие и полетела вниз, описав в воздухе беспомощную дугу. Приземление на кучу трупов закончилось отчётливым, сухим щелчком – его шея сломалась, мгновенно прервав агонию.
Остальные убийства заражённых… они просто не запомнились. Память, словно экономный архивариус, отказалась регистрировать кровавую рутину, сочтя её недостойной внимания. Твари разных уровней развития слились в одну бесконечную, безликую череду – как детали на конвейере смерти, который я сам же и запустил. Пустыши, бегуны, редкие джамперы, ещё более редкие, практически одиночные лотерейщики – они появлялись внизу, бессмысленно урчали, пытались прыгать и срывались, пополняя братскую могилу у фонтана. Я больше не видел в них бывших людей. Я видел лишь движущиеся мишени, ходячие мешки с опытом, мерзко урчащие и хрустящие перед тем, как этот самый опыт мне отдать.
Взвести тетиву. Дослать болт. Прицелиться. Выстрелить. Перезарядить. Снова. И снова. И снова.
Мои действия превратились в отлаженный бездушный механизм. Пальцы, покрытые ссадинами и грязью, работали автоматически. Я уже не чувствовал ни страха, ни отвращения, ни даже азарта. Была только глухая, тяжёлая усталость и странное удовлетворение от каждого удачного выстрела.
Победный лог, который система обычно выдаёт после зачистки локации, ожидаемо не появлялся – молл был куда больше, чем я предполагал себе изначально. Но опыт…
Опыт должен был капать. Медленно, по крупицам, с большими потерями очков дополнительных характеристик. Но за счёт этих потерь должна была повышаться одна из моих основных характеристик, причём самая слабая. И ради этого я был готов висеть здесь, на этой верёвке, до вечера.
Заражённые всё не кончались. Они лезли из всех щелей, словно тараканы на кухню, пропахшую ароматами еды. А я висел, как паук в центре своей смертоносной паутины, и сеял смерть сверху. В этом атриуме, превращённом в тир, я был богом. Маленьким, уставшим, озлобленным божком, чья единственная сила заключалась в способности обрывать чужие, пусть и давно проклятые, жизни. И пока у меня были болты, я собирался продолжать свою жатву.
…В отличие от заражённых, болты были не бесконечны. И закончились они с той же внезапностью, с какой обрывается жизнь. Всего один миг назад я был на вершине пищевой цепи и, вися на верёвке, методично дырявил черепа заражённых тварей внизу словно куски мяса на вертеле в ларьке с шавухой, а в следующий момент раздаётся тихий, пустой щелчок арбалетного механизма. Последний болт ушел в раззявленную пасть какого-то особо настырного пустыша, что тянул ко мне свои костлявые лапы, будто приглашая на последний, смертельный танец. Я на автомате дёрнул ручку взвода – и встретился с пустотой. Магазин был пуст. В груди шевельнулась и разлилась холодная волна глухого раздражения – только я, значит, приноровился и приготовился развернуться от души…
Кажется, теперь я как тот незадачливый ковбой из дешевого вестерна, у которого патроны кончились в самый разгар перестрелки. Мда… Пожалуй, иногда нужно вовремя понять, когда пора сваливать, иначе рискуешь стать не самой аппетитной частью пейзажа.
Усилием воли подавив приступ азарта, я принял решение, что на сегодня этого цирка хватит. Чёрт с ними, со стрелами, полежат до завтра, пока твари не успокоятся, а там уже я их тихонько соберу прежде, чем начать новую жатву. Тело гудело от напряжения, обвязка впивалась в кожу даже сквозь плотную ткань штанов – я провёл в ней слишком много времени. Атриум внизу, залитый светом от ламп, питаемых всё ещё работающим мощным генератором, напоминал сюрреалистическую свалку из истерзанных тел и застывающей крови. Бросив бесполезный теперь арбалет болтаться на тактическом ремне, я начал медленный подъем назад, на крышу. Мышцы горели от усталости, ноги сводило от нарушенного обвязкой кровообращения, но осторожность подсказывала, что спешить в этой ситуации не стоит. Вроде как все эти альпинистские приспособления достаточно надёжны, но кто знает, точно ли я правильно их присоединил к верёвке. Лучше бы мне не совершать излишне резких движений, чтоб не отправиться в компанию тех изломанных уродцев внизу. Стоит сломать себе что-нибудь – и выбраться отсюда станет практически невозможным. А о респе даже и думать не хочется. Начинать снова в больнице с пустой головой и давящим чувством, что всё это уже было? Нет, спасибо. Обойдусь как-нибудь без этого.
Я начал подъём. Плавно сжать верёвку ногами, подтянуться на подъёмном устройстве, подвинуть выше «Гри-гри», повиснуть на нём, продвинуть вверх подъёмное – и так далее, одно действие за другим, одно за другим.
На крыше я обнаружил, что очередной прекрасный день на Континенте подошёл к концу. Снова привёл себя в порядок, поел, восстановил споровый баланс, выпил кофе и устроился на ночь. Расстелил каремат, забрался в спальный мешок. Но сон не шел. Мысли, тяжелые и гулкие, как шары для боулинга, перекатывались внутри черепной коробки. Так я и лежал, глядя на далекие и чужие холодные звезды, свет которых пробивался сквозь рваные облака. Ощущалась неправильность ситуации и одиночество. Никак не получалось ухватиться за мысль о том, в чём именно где эта самая неправильность.
Я почти провалился в дремоту, когда его услышал. Громкий, ритмичный топот, будто кто-то методично бил гигантским молотом по металлическому листу. Крыша под моей спиной завибрировала. Я вскочил, как ошпаренный, инстинктивно хватаясь за рукоять ТТ.
Это был топтун.