Возле Долгой косы передневали. После завтрака капитан-лейтенант Чернышев разрешил девчатам парочками, в очередь, побродить по бережку. Первыми пошли две Веры — Рухлова с Черновой.

— Только никаких визитов. Ни к связистам, ни к артиллеристам, — предупредил командир отряда. — У них свои дела.

Природа поскупилась на красоту для здешних мест. На серой галечной плеши лишь изредка попадались островки пожухлой на солнце травы, под ногами сиротливо хрустели мелкие ракушки.

— Тут и букетика не соберешь, — вздохнула Рухлова.

— Вот у нас, в Поволжье, заливные луга летом, как расписные ковры! — сказала Чернова. — Глянешь вокруг — душа радуется, так и тянет поваляться-покататься на муравушке. Особливо когда идешь об руку с мил дружком.

— А был он у тебя? — недоверчиво спросила Рухлова.

— Был — не был, это мое дело.

— Девулька ты ничего… Только скрытная, словечка лишнего не скажешь. Не то что я…

— Верно, я сокровенным ни с кем делиться не люблю.

— Ну и напрасно. С хорошим человеком радостью поделишься, сама еще разок порадуешься. Слушай, Верунька, тебе Яша Наврузов нравится? Только честно говори, не криви душой.

— Симпатичный парнишка, но не в моем вкусе. Больно хлипковат.

— А тебе самого Ивана Поддубного подавай! Что ты с ним делать будешь?

— Мышь копны не боится.

— Господь с тобой, отбивай Нюркиных кавалеров. А вот я в Яшечке души не чаю. И скрывать этого не стану!

— Ну и женихайся с ним. Будешь после войны ноги мужу мыть. У них на Кавказе так принято.

— Скажешь тоже! Ну и вымою. Я для любимого ничем не побрезгую.

— Дело твое…

Не клеился разговор. Чернова запела что-то вполголоса, сняв берет, подставила солнцу темноволосую голову. А Рухлова ушла вперед.

Перевалили через косу, и перед глазами снова забрезжило купоросной синью рябое от солнечных бликов море.

— Вера! — вскрикнула вдруг Рухлова. — А ведь мы с тобой к настоящему морю вышли!

— К какому настоящему? — не поняла Чернова.

— К самому что ни есть настоящему! Вспомни карту: по ту сторону Долгой косы еще Таганрогский залив находится, а здесь уже открытое море. Давай-ка окунемся.

— В казенном-то исподнем?

— А кто тут нас увидит? Телешом поплаваем!

Рухлова стянула через голову форменку, бросила рядком на галечник остальной свой наряд. Взбаламутив ногами песок, с разбегу шлепнулась в волны.

— Красота-а, Верка-а!

Рухлова вскинула руки вверх, к солнцу, и крикнула:

— Скорей бы война кончалась, так хочется счастья!

— А что тебе ждать? Мужик небось под боком. Война — она все спишет, — раздраженно сказала Чернова.

— Тебя сегодня, Верунька, какая муха укусила? — удивилась Рухлова.

— Письмо от матери пришло. Дома извещение получили. Отец без вести пропал…

Девушки вышли из воды. Рухлова попыталась утешить подругу:

— Без вести — это же не совсем… Может, все обойдется…

— У нас в Тетюшах каждая третья похоронка на пропавшего. Многие с сорок первого вестей не подают.

— Когда ты папу своего в последний раз видела?

— Осенью сорок первого. Раненый он был, в горьковском госпитале лежал, так я его навещать приезжала.

— Постой, постой! Не в тот ли госпиталь, который в бывшей сормовской районной больнице?

— Может, и в тот. Город я плоховато знаю, хотя и больше года в нем прослужила.

— Твой отец высоченный такой мужчина, на костылях?

— В ногу у него ранение.

— Худощавый, с кадыком на шее? Правильно, Чернов была его фамилия! Да я же, кажется, с твоим папой знакома! Он на третьем этаже в угловой палате лежал?

— Верно, в угловой. А ты-то что там делала?

— Так, одного знакомого товарища навещала. Твой папа мудрый человек, хороший совет тогда мне дал…

— Про то, как кроликов разводить?

— При чем тут кролики? Он мне о девичьей гордости говорил.

— Неужели? Не похоже на моего батяню. Он даже со мной из такие темы толковать не осмеливался.

— Ты не переживай, Верунька. Жив твой папа, таких хороших людей сама судьба бережет.

— Судьба, может, и бережет, а вот фашистские пули никого не милуют.

Возвращались скорым шагом, озабоченные каждая своей думой. Пересекли в обратном направлении косу, опять вышли к воде, но катера не увидели.

— Неужели без нас обратно уплыли? — ахнула Рухлова.

— Сиреной бы позвали, гудков не слыхать было.

И тут девушки заметили, что исчез и понтон, куда утром пришвартовывались.

— Стой, кто идет? Стрелять буду! — раздался впереди насмешливый возглас Гани Воловик. Она вылезла им навстречу из-под маскировочной сети, на которую были набросаны клочки травы и сухие водоросли. — Мы без вас даром времечка не тратили. Связисты приволокли ворох старых неводов и спрятали наш «Волгарь» от дурного фашистского глазу. Ребята говорят, «мессеры» тут часто летают.

— А мы едва лазаря не затянули, думали, бросили вы нас одних-одинешеньких.

— Связисты с пушкарями заскучать не дали бы! — хохотнула Ганя.

— Что наши делают? — перевела разговор на другое Рухлова.

— Антонина с Дусей отдыхают. Мы с Тамарой вас ждем, тоже ноги размять на бережку хочется. Кто из вас вахту примет?

Рухлова взяла у нее ремень с пистолетной кобурой.

— Обойма вставлена, затвор на предохранителе. Командир отряда спит в рубке. Будить велел только при пожаре или бомбежке! Что рекомендуете посмотреть в увольнении на берег?

— Обломки шлюпок на песке да промытые косточки людские, — желчно усмехнулась Чернова.

— Искупаться можно, вода теплущая.

— Тома, двинули! — позвала Ганя рулевую Чесалину.

Девчата ушли. Чернова поднялась на катер варить на обед суп из свиной тушенки с горохом. Рухлова осталась одна возле чуть елозящей сходни. Неподалеку в чахлом реденьком кустарничке старательно заливалась неведомая пичуга, зарождающийся ветерок пошуршивал застрявшими в ячеях водорослями. Все это настраивало на сугубо мирный лад.

…Вспомнилось, как в первый раз обнял ее Яша Наврузов. Сбежал по трапу на низкий дощатый причал, протянул руки, чтобы поддержать ее, и на мгновение крепко прижал к груди. Губы их сблизились, Вера почувствовала его горячее дыхание. И таким крепким оказалось его объятие, так сладко заныло в груди. Поняла сразу: пропала!..

«Бум-ух!» — громыхнуло вдруг неподалеку. Маскировочная сеть подпрыгнула на кольях, трава и водоросли ворохом взметнулись вверх.

«Бум-ах!» — одна из подпорок свалилась, кусок невода накрыл Рухлову с головой.

— Что происходит? — крикнул с палубы катера капитан-лейтенант Чернышев.

— Стреляют! — выпрастываясь из сети, откликнулась Рухлова.

— Боевая тревога! — скомандовал капитан-лейтенант. — Катер к бою и походу изготовить! Все на месте?

— Ганя с Тамарой на прогулке.

— Дать им сигнал: немедленно на корабль!

«Иу-иу-у-у!» — по-ишачьи взвыла механическая сирена.

По песчаному откосу бежал к причалу человек в белой матросской робе.

— Связной от командира батареи! — чуть отдышавшись, доложил он. — В море обнаружен отряд вражеских кораблей. Движутся в нашу сторону. Намерения их пока неясны. Командир батареи велит вам действовать по обстановке.

— Ясно. Передайте комбату, мы снимаемся!

Минут через пятнадцать примчались взмыленные Воловик с Чесалиной.

— Стрельба нас в воде застала, — торопливо рассказывала Антонине Шестопал рулевая. — Снаряды чух-чух над самыми нашими головами. Мы с Ганей выскочили на песок, схватили свою одежонку и помчались в чем мама родила! Только через полверсты опомнились, оделись…

— Быстро по местам! — оборвала ее рассказ Шестопал.

Рухлова с Черновой уже сняли маскировочные сети. Гультяева прогревала мотор.

— Пойдем вдоль береговой черты, — объяснял задачу командиру «Волгаря» Чернышев. — Если обнаружат, примем бой. Но надо уйти незамеченными. Будем ползти по самой кромке отмели. Тут оставаться рискованно. Судя по всему, их корабли держат курс на Долгую косу. Возможно, затевают десант…

Снова подали голос орудия береговой батареи.

— Отдай швартовые! — скомандовал Чернышев.

Катер-тральщик задним ходом двинулся от причала. Возле пулемета ДШК, на котором чернела подвешенная железная коробка с лентой, в тревожном ожидании застыли две Веры. Чернова выглядела спокойной, разве, может быть, резче, чем всегда, выделялись скулы на смуглом лице, хотя она-то больше всех девчат понимала, что отбиваться их стрекоталкой от корабельных пушек все одно, что воробью тягаться с коршуном. И в то же время она знала: будет стрелять до последнего патрона, держаться на ногах до последнего вздоха…

«Неужто осталось жить часы, а может, и минуты?» — тоскливо думала Рухлова. Румянец с ее щек сошел, она побледнела. В тот момент, когда в Ейском порту за кормой взорвалась мина, она не успела даже испугаться, настолько быстро и неожиданно все произошло. Гулкий рык, шлепок под днище, водяной столб, обдавший тучей соленых брызг… Если чуть позже ее и сковал страх, то не за себя, а за Аню Помешкину, которая были на корме. А вот теперь она боялась за саму себя…

— Самолеты справа сто двадцать градусов! — послышался с мостика хрипловатый бас Чернышева.

Чернова прижалась к наплечникам пулемета, рывком развернула ствол в сторону кормы.

— Они со звездами! Наши! Наши! — радостно завопила Рухлова.

Над «Волгарем» низко с ревом прошла четверка штурмовиков Ил-2, направляясь в сторону моря.

А с берега взлетели в небо несколько цветных ракет.

— Приказывают нам вернуться, — сказал Антонине Шестопал командир отряда. — Командуйте право на борт, ложиться на обратный курс.

Отшвартовались на прежнем месте. Капитан-лейтенант Чернышев побежал на пост звонить, приказав девушкам восстановить разоренную маскировку. Вновь водрузили шесты, бросили поверх сетей свежей травы и вороха жухлых водорослей. Потом прямо на палубе выхлебали по миске горчащего супа. Чернова, торопясь наверх по тревоге, забыла погасить примус, и горошница черным блином приварилась ко дну кастрюли.

А на причале появился веселый и горбоносый, как грач, моряк.

— Ашот Геворкян, старшина батареи, — представился он. — Кто у вас за главную, танкагин[5]? — спросил, забавно тараща агатовые глаза.

— Командир катера старшина второй статьи Шестопал, — представилась Антонина.

— Эта па нашей просьбе вас вернули. Пражектар у нас палетел. А фрицы, сами видите, день и ночь рыщут па Таганрогскому заливу. Вся надежда на вас: сегодня атвезете в мастерскую, послезавтра абратна палучим.

— Скоро вернется со связи командир отряда, доложим ему.

Чернышев оказался легким на помине.

— Да, есть такое приказание, — сказал, выслушав артиллериста. — Сколько весит ваш прожектор?

— Савсем небальшой такой, меньше тонны.

— Для нас тонна, что вам пуд в заплечный вещмешок. Какой у него диаметр?

— Палтара метра всего, товарищ капитан-лейтенант!

Чернышев пошел на корму, что-то, видимо, прикидывая в уме. Возвратясь, велел старшине доставить груз.

Круглую тушу прожектора положили за машинным отделением, прикрепив толстой медной проволокой к кильблокам шлюпки и основанию тральной лебедки. Нос «Волгаря» заметно задрался.

— Жалко, Помешкиной нет, — усмехнулась Гультяева. — Стала бы впередсмотрящей, уравновесила катер. — Помолчала и вдруг без всякой связи с этой своей, в общем-то, не очень доброй шуткой сказала: — А крестник-то наш тю-тю, удул!

— Какой крестник?

— Да фашистский котяра с бантиком. Вы с Черновой только ушли, Антонина его на палубу выпустила, а он, задрамши хвост, сиганул по сходне на землю да и задал деру. Так в поле чесал, что пулей не догонишь. Откуда только силенки взялись у дохляка!

— Куда же вы смотрели? — На глазах Рухловой блеснули слезы. — Зачем наверх выносили? Пропадет же он теперь без присмотра.

Чернова хмыкнула:

— В море без жратвы не издох, на земле и подавно прокормится!

— Жестокая ты!

— А ты из-за кошки разнюнилась. Тут люди каждый день гибнут…