Первый раз Верунька влюбилась пятнадцати лет. В школьного учителя географии, только что закончившего институт.

— Ну чего ты в нем нашла? — удивлялась подружка Лидуха Смагина. Она была двумя годками постарше, оттого и рассудительнее. — Худющий, как кощей, нос на двоих рос — одному достался.

Конечно, Валерию Мироновичу не тягаться с артистом Кторовым, фотографии которого собирала Лида, зато каким красивым и звонкоголосым становился он, когда рассказывал про великие географические открытия.

Рухлова на много уроков вперед проштудировала учебник, прочла в библиотеке почти все книжки о знаменитых путешественниках, карту обоих земных полушарий знала так, что могла без раздумий показать затерянные в океане Сандвичевы либо Маркизские острова. Валерий Миронович видел и ценил ее старания, часто ставил в пример другим ученикам, но делал это без особого интереса к ней самой. Выслушав ее ответ, говорил суховато: «Садись, Рухлова, отлично. Спасибо, Вера, ты нам всем очень помогла». Вот и все.

Она проколола себе иголкой уши и заявилась в класс в золотых бабушкиных серьгах. Валерий Миронович даже не заметил. Зато как на гвоздях заерзали девчонки-одноклассницы.

— Сними сейчас же! — гусыней зашипела Лидуха. — Не зли людей своими буржуйскими замашками!

Вера не захотела ссориться и покорно вынула сережки из ушей.

Первый раз попрекнула ее подружка непролетарским происхождением, случайно выведав семейную тайну.

— Кто это? — спросила Лида как-то, разглядывая в альбоме фотографию молодого мужчины в офицерском мундире с погонами.

— Мой папа… — замявшись, ответила Вера.

— Неужто он у тебя беляком был? — ахнула Смагина.

— Нет, он был русским офицером. Воевал с германцами, а потом уволился из армии по ранению. После несколько лет тяжело болел…

— А здесь кто такие? — взяла Лида в руки карточку, с которой улыбались несколько девушек в белых бальных платьях.

— Здесь мама со своими подругами по Смольному институту.

— Это какой такой Смольный? Тот самый, где был штаб революции? Откуда Ленин руководил?

— Тот самый Смольный, — подтвердила Вера. — Только мама в нем гораздо раньше училась. Еще до мировой войны.

— То-то я вижу, тебя все в другую сторону тянет, — ехидно прищурилась подружка. — Валерий-то Миронович тоже, говорят, из бывших!

Веруньке было все равно, из бывших или из настоящих происходил ее кумир, главное, что лучше него она еще никого не встречала на свете. После занятий, обманув настырную Лиду, она пряталась в укромном уголке школьного двора и ждала, когда пойдет домой учитель географии.

Тот выходил на улицу, зябко пряча нос в поднятый воротник пальто, держа под мышкой потертый портфель без ручки. Вера двигалась следом за ним, чуть поодаль, но не слишком, так как Валерий Миронович никогда не оборачивался. Ей хотелось знать, о чем думает сейчас учитель, догадывается ли он хоть чуть-чуть, как влюблена в него лучшая его ученица…

Но однажды, еще не дойдя до ворот, Валерий Миронович вдруг остановился, затем круто повернул назад, и они встретились почти нос к носу.

— Рухлова? — удивленно воскликнул он. — Ты что здесь делаешь? Уроки ведь давно закончились.

Она опустила голову и молчала, не в силах вымолвить словечка.

— Да ты закоченела совсем! А ну немедленно ко мне отогреваться!

Тесная комнатушка, которую он снимал в доме школьной сторожихи, была жарко натоплена. Хозяйка, тетя Маруся, куда-то ушла.

— Сбрасывай шубейку и поближе к грубке! — скомандовал учитель. Сам тоже снял пальтишко и облезлую рыжую собачью шапку, повесил все на вбитый в стену крюк. Присел на табурет, обождал немного и спросил: — Что у тебя случилось, Рухлова? Кто-нибудь обидел?

Она отрицательно покрутила головой.

— Значит, ты кого-то ждала. Не меня ли случайно? — вдруг догадался он.

— Вас, Валерий Миронович, — одними губами прошептала Вера.

— Зачем? — почти выкрикнул он.

— Я люблю вас…

— Ты с ума сошла! — вскочил с табурета учитель. — Не смей никому повторять этой глупости! Меня же из школы прогонят к чертовой матери!

— Я никому не скажу, Валерий Миронович. Я понимаю, сейчас я еще девчонка, но я очень прошу вас, подождите, пока я вырасту, не женитесь ни на ком… Ведь совсем недолго ждать, всего три года… Я вас умоляю, Валерий Миронович…

— Ну хорошо, хорошо… — с тревогой озираясь на дверь, согласился учитель. — Только ты дай мне честное слово, что ни одна душа о нашем разговоре не узнает.

— Клянусь маминым здоровьем, Валерий Миронович… А теперь поцелуйте меня один-единственный раз…

— Чего еще придумала… — испуганно пробормотал учитель, однако подошел к ученице и неловко ткнулся носом в ее щеку.

— Ну отогрелась? — спросил он немного погодя. — Тогда одевайся и быстро домой! И смотри мне, чтобы без глупостей! Все эти три года.

— Хорошо, Валерий Миронович, — понимающе улыбнулась она.

С этого вечера ей стало интереснее и радостнее жить. Лидуха Смагина подозрительно приглядывалась к ней, чувствуя, что подружка что-то скрывает, но тайна укрылась в Верунькиной душе, как крохотная мушка в кусочке янтаря: смутно вроде бы и видная, но никому не доступная.

Вера уступила место на первой парте близорукой Зине Егоровой, перестала тянуть руку на уроках географии. Старалась пореже смотреть на карту, возле которой объяснял новую тему учитель, но, когда случайно встречалась с ним взглядом, ее глаза заволакивала нежная поволока.

Только недолгим было ее счастье. И разбила его все та же Лидуха.

— Ты знаешь, — едва скрывая торжество, сказала она Вере, — вчера мы с Нинкой Ляминой из нашего двора, ты ее не знаешь, на танцульки в Дом водников сбегали. Скукота там была, кавалеров мало. Только угадай, кого мы там видели? Нашего Валерия Мироновича с какой-то чернявой девицей! Кажется, она учительница из сорок восьмой школы. — И, увидев, как запунцовели щеки подружки, Лидуха поняла, что попала в цель. — Ты что, до сих пор в него того? А я решила, что ты давно думать про него забыла.

— Забыла, не забыла, твое какое дело? — сердито осадила ее Вера и ушла в этот день с урока географии. Ноги сами собой принесли ее на берег Волги. Только что начался весенний ледоход, зеленые ноздреватые льдины сшибались, обломки их каруселились в водоворотах.

«Так вот и моя молодая жизнь раскололась весенней льдинкой», — грустно думала она.

Валерий Миронович вскоре женился на своей брюнетке, а Верунька отныне и во веки веков решила не верить ни единому мужскому слову…

24 июля 1941 года Вера Рухлова прочла в газете письмо-обращение женщин из экипажа парохода «Декрет», которые призывали подруг занять на речных судах места уходящих на фронт мужчин. Спустя неделю ее зачислили на курсы подготовки плавсостава Верхне-Волжского пароходства. Здесь, в Горьком, и встретилась она с будущими сослуживцами по военному кораблю Дуней Гультяевой и Ганей Воловик. Только те учились на машинистов, а ей предстояло освоить профессию штурвальной.

Главный предмет — судовождение — преподавал Василий Васильевич Зарайский, молодой мужчина среднего роста, светловолосый и синеглазый. Он постоянно носил морской китель со следами споротых нашивок возле обшлагов, а над клапаном нагрудного кармана поблескивал орден Красного Знамени. Рассказывали, что награду он получил за Испанию, откуда вернулся после тяжелого ранения и был демобилизован с военного флота. «Почти как мой папка когда-то…» — подумала Вера и сразу зауважала симпатичного орденоносца.

Говорил Зарайский звучным бархатистым голосом, четко отделяя каждую фразу, и постоянно бросал на слушателей внимательные взгляды. Многих девушек и молодых женщин взгляды эти приводили в смущение.

Само собой вышло так, что стала Рухлова первой ученицей в своей группе. Могла по памяти назвать все навигационное ограждение любого колена судового хода от Городца до Казани.

— Быть вам, Вера Юрьевна, после войны знаменитым капитаном! — похваливал ее Зарайский, который называл всех обязательно по имени-отчеству.

— Знаменитой капитаншей! — со смешком подсказали из задних рядов.

— Слово «капитан», товарищи слушатели, так же как и слова «командир» и «комиссар», женского рода не имеет, — серьезно ответил преподаватель.

И стал Вере сниться по ночам «душка Вась Васич». Только была она не из тех, кто вздыхает тайком, промокая ресницы о подушку. Достала два билета на концерт известного столичного певца, предложила один Зарайскому.

— Тронут вашим вниманием, — сказал тот. — Однако, Вера Юрьевна, я привык ходить в театр с женой. Если бы вы оказали такую любезность, уступили мне второй билет…

Она уступила и слушала московского тенора дома по радио, мысленно представляя себя в партере филармонии рядом с Зарайским.

Но однажды вместо Василия Васильевича на занятие пришел другой навигатор, сухопарый старичок с белой бородкой клинышком — из недавних пенсионеров, вернувшихся с началом войны на работу.

— Мой младший коллега, к сожалению, занемог. Мне поручено продолжить курс его лекций, — сказал он.

В этот же день Вера выяснила в канцелярии курсов, что Зарайского положили в один из военных госпиталей. Купив на пристани большой букет астр, она через час была уже возле госпитальной проходной.

— Нельзя, милая! — строго сказала ей пожилая вахтерша. — Нонче приему нету. Иди, иди!

Выдворенная из проходной, Вера стала обследовать забор больничного сада. Не найдя пролома, махнула через верх. Постовой сестры на месте не было. И вскоре Вера сидела на табурете возле постели Василия Васильевича.

— Сердечно благодарю за внимание, Вера Юрьевна, — принимая цветы, растерянно проговорил тот. — Но право же… Вы, конечно, делегированы всей группой?

— Нет, я сама от себя, — тряхнула рыжей челкой Рухлова.

— Как же вас пустили ко мне? Здесь такие строгости…

— А я по заборному пропуску!

— По какому, по какому? — поднялся со второй койки высоченный плечистый мужчина. Костыли в его руках казались сделанными из трубок камыша.

— По заборному, — повторила Вера.

— То-то влетела без халата. Совсем как моя дочура. Той хоть силков по дороге наставь — все одно прорвется! Давайте знакомиться, военфельдшер Георгий Афанасьевич Чернов.

— Вера Рухлова.

— Моя ученица, — сумрачно сказал Зарайский.

— Глянь-ка, даже тезка моей шелесперке! Значит, мужскую профессию постигаешь? Да, война все вверх тормашками перевернула. Я сам вот не думал не гадал, что военную форму надену. Самую мирную профессию имел — ветеринара. Братьев наших меньших, как назвал зверье поэт Сергей Есенин, лечил. Только вот до фронта не доехал, разбомбили наш эшелон по дороге…

Дверь палаты распахнулась, на пороге стояла постовая сестра.

— Это что еще за фокусы? Кто вам позволил явиться сюда, милочка?

— Простите, она сейчас уйдет… — засуетился Василий Васильевич.

— А вы, товарищи больные, что себе позволяете? Ведь серьезные люди, командиры. Ай-яй-яй! — сестра покачала головой и вышла.

Зарайский, пряча глаза, сказал:

— Убедительная просьба к вам, Вера Юрьевна, не навещайте меня больше. Здоровье мое на поправку пошло, долго я здесь не задержусь…

Провожал ее на выход ветеринар. Возле дверей он встал, навалившись на костыли, свернул цигарку. Щурясь, прикурил и, выдыхая дым, сказал:

— Неладное ты затеяла, девуля. Супружница у него жуть какая, к собственной тени мужика ревнует. А он ее любит… Оставь-ка ты его в покое…

Вера ушла, едва сдерживая слезы. А через два дня ее вызвали в комитет комсомола. Оказалось, жена Зарайского каким-то образом узнала о визите Веры в госпиталь и пожаловалась начальнику курсов. Рыженькую штурвальную взяли в серьезный оборот.

— Я предлагаю поставить на бюро вопрос о моральном облике комсомолки Рухловой! — возмутилась Дуня Гультяева. — Война идет, люди жизни кладут на фронте за Родину, а эта бабские шашни разводит! Строгача ей надо влепить, чтобы другим вертихвосткам неповадно было!

До персоналки, однако, не дошло, выписался из госпиталя сам Зарайский и объяснился с кем надо, замял дело, но долго еще судили-рядили в группах об этом случае.

В октябре ускоренная программа курсов завершилась, началось распределение молодых специалистов. Вера Рухлова получила назначение на буксирный пароход «Смольный» Московско-Окского пароходства. Она ехала к месту работы вместе с однокурсницей Ларисой. На одном из затерянных полустанков застряли бок о бок с санитарным эшелоном. Легкораненые бойцы прогуливались вдоль путей, держа на перевязях руки либо опираясь на суковатые палки.

— Откуда, красавицы? — подойдя к тамбуру, спросил один из них, давно не бритый мужик в прожженной на видном месте шинели.

— Из Горького.

— Слышь, Петро, землячек встретил! Наши нижегородки — девки-ягодки, слаще их на всей земле не сыщешь!

Поезда разошлись, а Рухловой пришла страшная мысль, от которой похолодело внутри. Она прошептала:

— Лариска, а ведь мы в ту сторону едем, откуда их везут…

— Кого их? — переспросила та.

— Бойцов покалеченных, тех, что давеча на разъезде встретили.

— Вот ты про что… Верно, ближе к фронту движемся. Знаешь ведь, немцы к самой Москве подошли. Без нашей помощи с ними не совладают…

— Да не о том я вовсе. Подумала: вдруг и нам с тобой руку или ногу оторвет? Кому мы тогда нужны будем, как жить станем? — Она провела ладонью от стопы до колена и, до отчаяния явственно представив себя с костылем под мышкой, закусила губу.

— Бог милостив, как моя мамка говорит, — невесело улыбнулась Лариса. — Авось мимо пронесет или в невидимое место ранит.

— У нас невидимых мест не бывает. Лучше уж пускай бьет пуля в самое сердце.

— Брось ты, Верунька! Давай-ка лучше споем что-нибудь нашенское.

затянула Лариска и оборвала пение на первом куплете. — Почему не подтягиваешь?

— Настроение не то…

Через полгода Вера узнала, что потонула Лариска на Оке вместе со своим пароходом.