Собаки и кошки опротивели ей с детства. Кобелей, котят и щенят со слезящимися глазами отцу тащили не только в ветлечебницу, но и прямо домой. Особенно вечерами и по выходным дням. Отец даже смастерил в углу двора проволочную загородку для четвероногих пациентов.

Маленькой Веруське сначала нравилось возиться со скулящими и пищащими мохначами, пока не подцепила однажды от кого-то из них болючий стригущий лишай. Зараза обнаружилась на тыльной стороне ладони левой ручонки, ее долго выводили смесью йода с уксусной эссенцией. Каждое прижигание сопровождалось борьбой и отчаянным ревом. Мать молила судьбу, чтобы лишай не перебрался девчушке на голову, не погубил ее шелковистых и темных, словно вымытых смородинным отваром, волос. Заразу вывели, на память о ней остался на руке девочки розоватый след, как от большущей оспины.

Надолго запомнилось Веруньке это мучение, и потому, став подростком, равнодушным взглядом провожала она телегу с зеленой фанерной будкой, в которой жалобно выли и скулили обреченные псы. Да и некогда было ей размышлять о печальной судьбе пойманных бездомных тварей, все ее дни с утра до темени занимали школа и забота о трех младших сестренках. От матери, тяжело перенесшей последние роды, помощи было мало, она все больше лежала, жалуясь на недомогание.

Верунька стряпала-варила на шесть ртов, стирала и гладила бельишко, шила на старенькой машинке «Зингер» из своих обносков платьишки младшим сестрам.

Годам к четырнадцати Вера стала полновластной хозяйкой в доме. Командовала даже отцом, хотя головой и до подмышек ему не доставала, росточком и мелкой костью пошла в мать.

Вернулся как-то отец с работы и не обнаружил во дворе ржавой собачьей загородки.

— Ктой-то здесь без меня распорядился? — спросил удивленно.

— Это я, папанька, выбросила сетку на помойку! — ответила Вера.

— Интересно знать, кто здесь хозяин… — начал было отец, но дочь не дала ему договорить.

— Эти твои приработки, папаня, как мертвому припарки, а холеры всякой полным-полно! Забыл, как я лишаем маялась, хочешь, чтобы и младшие девчонки какой-нибудь паршой покрылись?

— Ну ладно, ладно, дочка… — пошел на мировую отец. И перестал лечить животину дома.

При всем этом Вера переходила из класса в класс с хорошими отметками, ее хвалили, ставили в пример другим. Десятилетку закончила с приличным табелем, мечтала о пединституте, но мать к той поре едва носила ноги, пришлось учебу оставить на потом.

Только все ее планы спутала начавшаяся война.

В первую же неделю пришла повестка отцу, его мобилизовали в армию как ветспециалиста.

— Подай ты прошение в военкомат, Георгий! — слезно просила мать. — У тебя жена больная и четверо по лавкам…

— Как же я могу, Серафима, коли я нужен на фронте, коли меня позвали, — виновато отвечал отец.

— Всех оставляю на тебя, дочь, — сказал он на прощание Вере. — Береги их, особенно маманьку. Если оформят мне командирское звание, пришлю вам аттестат. Да и недолго, думаю, продлится это…

Не успели проводить отца, как в августе пришло от него письмо со штемпелем города Горького.

«…Пришлось мне повернуть обратно в тыл, — писал родным военфельдшер Чернов. — Перехватили наш эшелон немецкие «юнкерсы». Пришелся и на мою долю один осколок, пробил мне правую ногу. Кость не задел, но кус мяса вырвал порядочный. Так что лежу на госпитальной койке под чистыми простынями, а рядом у стенки стоят мои верные кони-костыли…»

— Я поеду к нему, маманя, — решительно заявила Вера. — До Горького рукой подать, всего полтыщи километров.

— Нынче пятьсот, что до войны пять тысяч, — вздохнула мать.

Дочь обернулась туда и обратно всего-навсего за четверо суток. Воротилась домой какая-то смурная, задумчивая.

— Ну как там папаня-то наш? — тормошила ее мать.

— Нормально, поправляется. Скоро, может, домой на побывку отпустят. А вот я, маманя, только теперь по-взаправдашнему распознала войну. Понаслушалась беженцев, нагляделась на калек да на раненых, стыдно стало мне, молодой и здоровой, в стороне стоять…

— Чего еще ты, непутевая, надумала? — плаксиво заголосила мать. — Забыла, что тебе отец наказывал?

— Ничего я не забыла. Наташке вон нынче шестнадцатый пошел. Пусть принимает у меня хозяйство, Я в ее годы за коренника волокла.

Не помогли ни слезы, ни уговоры.

— Какая у вас специальность? — задали Вере первый вопрос в военкомате.

— Никакой пока. Но я все могу! — боясь отказа, заторопилась она. — Мне только надо разок показать, я любое дело перейму! Честное слово!

— Хотите на курсы медсестер?

— Ой, только не это, товарищ капитан! Меня от одного вида крови мутить начинает. В любое место посылайте, только не в медицину.

— У нас осталась еще разнарядка в зенитчики? — спросил военком кого-то по телефону. — Есть? Ну хорошо…

Так оказалась красноармеец Чернова заряжающей в расчете зенитной пулеметной установки. Обидно было лишь то, что оставили ее служить за тысячу верст от фронта в корпусном районе противовоздушной обороны города Горького.

Счетверенная пулеметная установка стояла на крыше литейного цеха автозавода, взбирались наверх по приклепанной к стене пожарной лестнице. Сначала Вера больно ушибала коленки о железные перекладины, после приноровилась карабкаться немного бочком. Тревоги случались часто, и днем и ночами, но в зиму с сорок первого на сорок второй год все они были учебными.

Командиром батареи был старший лейтенант Данилов, немолодой уже мужик из запасников с коротким, сильно вздернутым мясистым носом и нагловатыми зелеными глазами. Из-под гимнастерки у него заметно выпячивался разделенный командирским ремнем надвое животик.

— Чернова, — сказал ей как-то взводный, — назначаетесь ординарцем к комбату.

Ее не удивило неожиданное приказание, надо — так надо. Да и новые обязанности были не в тягость: прибраться в тесной комнатушке, где спал Данилов, подшить ему свежий подворотничок, простирнуть иногда кой-чего по мелочам. Данилов жил в общей казарме, и это было удобно: сделала, что надо, и к себе пошла.

Все бы ничего, да смущал липучий, пристальный взгляд старшего лейтенанта, который Вера ловила на себе, когда мела или мыла пол в его присутствии. А однажды не выдержал, причмокнул губами:

— Ох и заманные у тебя ямочки под коленками, Чернова!

Она резко выпрямилась, одернула юбку.

— А вы бы, товарищ старший лейтенант, зря не пялились, лучше вышли бы вон, уборку делать не мешали!

Комбат хмыкнул, но покорно вышел из комнаты.

На следующий день она застала своего командира под хмельком.

— Брось ты, девка, суетиться, — сказал он, забирая у нее голяк и ведро. — Чисто у меня. Давай-ка выпей со мной по махонькой…

— Я не пью, товарищ старший лейтенант.

— Хочешь жить, умей с начальством ладить! — пьяно хохотнул он, пытаясь притянуть ее к себе.

Рука Веры взлетела сама собой.

— А под трибунал не желаешь? — зло скривился Данилов.

— На кой ляд я вам сдалась? — опомнившись, прошептала она. — Или мало баб в городе? Пойдите на улку — тотчас с потрохами схватят.

— Зачем мне куда-то ходить, когда вас у меня три десятка под рукой, — нехорошо усмехнулся Данилов. — Ты вот закочевряжишься, а другая сама прибежит. Небось в маршевую роту никому не хочется!

— Отпустите вы меня, товарищ старший лейтенант! Возьмите в ординарцы кого-нибудь другого…

— И для кого ты себя бережешь, девка? — не слушая ее, рассуждал Данилов. — Немец опять в наступление попер. Скоро все мы, и праведные и грешные, будем в одной яме. Так бери от жизни все, пока можешь. А то ведь умрешь и не попробуешь, — насмешливо прищурился он.

Вера уже совсем пришла в себя. Сказала зло:

— Ну вот что, товарищ старший лейтенант. Ноги моей больше у вас не будет! Хотите, на губу сажайте, хотите, отдавайте под трибунал!

Назавтра у комбата прибиралась девушка из другого огневого расчета.

Однажды ночью зенитчиц впервые разбудил пронзительный, леденящий душу вой сирен. Подгоняя друг друга на лестнице, они взлетели на крышу цеха, Небо расчертили желтые лучи прожекторов. Потом услышали зародившийся вверху тяжелый грозный гул.

Где-то на окраине Горького отрывисто затявкали пушки, прожекторные лучи растерянно заметались.

— Летят! — выдохнул кто-то из девушек. И тут же поодаль что-то ухнуло, затем еще и еще. Война, до сих пор казавшаяся далеким страшным призраком, пришла и сюда, в надежный тыл.

— Приготовились, девочки! — крикнула командир расчета, судорожно вращая ручки наводки.

— Вот он! Вот он! — завопила Вера, углядев в скрещении двух прожекторов сверкающую тушку самолета.

Пулеметная установка затряслась как в лихорадке, из всех своих четырех стволов ударив по вражеской машине. Воздух сразу прокис от удушливого запаха сгоревшего пороха.

Вера слезящимися глазами смотрела вверх, истово твердя про себя: «Господи, если ты только есть, помоги нам сбить его, проклятого! Помоги, господи!»

Но самолет не загорался и не падал, он метнулся в сторону и пропал во тьме. А к земле приближался какой-то свистящий звук. Вера еще не знала, что так свистит падающая близко авиабомба…

Совсем почти рядом, с треском разорвав темноту, вздыбился взрыв. «Ой, мамочка!» — успела тоскливо подумать Вера, ноги ее подломились, она рухнула на крышу и распласталась на холодном, влажном от росы бетоне. Все происходящее вокруг сразу стало отстраненным и безразличным…

— Что с тобой, Чернова? Тебя ранило? — затормошили ее. Она с трудом поднялась, машинально стала отряхивать мокрую гимнастерку.

— Испугалась…

— Расчет, к бою! — снова крикнула старшая.

И опять тряслись, как от злобы на неуязвимого врага, все четыре ствола «максима», заряжающие едва успевали менять коробки с лентами, грохотали близко и далеко взрывы, полосовали ночное небо лучи прожекторов…

Утром зенитчиков собрали у командира дивизиона. Стало известно, что в налете на Горький участвовало около пятидесяти фашистских самолетов, которые бомбили с высоты почти двух километров, так что пулеметные установки палили, как говорится, «в белый свет, как в копеечку» — на пределе дальности. И еще сообщили первую скорбную весть: от прямого попадания фугаски погиб весь расчет 37-миллиметрового зенитного автомата и вместе с ним командир батареи старший лейтенант Данилов. Говорили, что он заменил раненого наводчика и лично сбил один «юнкерс».

Узнав об этом, Вера сразу вспомнила свою стычку с комбатом, почувствовала, как рассеялась в душе долго угнетавшая ее гадливая неприязнь к Данилову. Может, вовсе не разгулявшейся похотью вызван был его хамский поступок, а предчувствием близкой смерти? Он и в самом деле что-то говорил об этом. И вызванное мысленно из небытия, лицо старшего лейтенанта уже не казалось ей самоуверенно-наглым. Вот ведь он не шлепнулся на крышу, не обхватил голову руками в паническом животном страхе…

Хоронили погибших зенитчиков в закрытых гробах, куда положили все, что удалось собрать. Проститься с героями приехал сам командир района ПВО генерал-майор Осипов. Он глуховатым от бессонницы голосом произнес речь, сказал, что жертвы не были напрасными: сбито несколько гитлеровских стервятников, а самое главное — удалось отстоять все важные оборонные объекты города, в том числе и автомобильный завод. Личному составу дивизиона генерал перед строем объявил благодарность.

С этой памятной ночи ввели круглосуточное боевое дежурство. Через две смены на третью заступал Верин взвод. Спали поочередно возле зенитных установок на дощатых лежаках, заворачиваясь в отсыревшие шинели. Сны были зыбкими и тревожными, пробуждались среди ночи с колотящимися сердцами. Мучило Чернову одно и то же наваждение: будто разверзается вдруг кровля литейного цеха, она падает в черный дымящийся провал, как в преисподнюю, летит с предсмертным воплем, и все никак не может достичь дна, и просыпается…

Еще шесть налетов совершила фашистская авиация на Горький, но уже на подступах к городу ее встречал массированный огонь противовоздушной обороны. Только отдельным самолетам удавалось прорваться к центру, да и эти второпях вываливали бомбы куда придется.