«Волгарь» снова был на плаву. Новую ходовую часть успели опробовать и отрегулировать.

Накануне схода катера со слипа в штабе дивизиона состоялся разговор о дальнейших делах женского экипажа.

— В боевые операции их не назначать. Использовать здесь, в порту, и в прибрежных водах, — объявил свое решение комдив.

— Но ведь это тральщик, а не разъездной катер, — возразил ему капитан-лейтенант Чернышев.

— Конечно, обидно, что по чьей-то причуде выпадает из линии боевая единица, но море — это море. Им детей рожать, а не на минах подрываться.

— Это не причуда, а приказ народного комиссара Военно-Морского Флота, — подал голос заместитель командира дивизиона по политической части.

— Знаю. Иначе в первый же день сменил бы на «Волгаре» команду. Только нарком далеко, а нам здесь виднее, как этот бабий корабль использовать.

— Вы их характеров не знаете, товарищ комдив, — сказал Чернышев. — Они с бездейственным положением не примирятся, рапорты начнут писать…

— Пусть жалуются! Пока суд да дело — война закончится. А впрочем, ладно, — смягчился командир дивизиона. — Нам приказано доставить боеприпасы и продукты на батарею, что стоит на Долгом мысу. Вот их, Чернышев, и снарядите. Выход возглавите лично…

В этот день Анну Помешкину выписали из лазарета. Возле причала она увидела обшарпанную полуторку. С нее на катер-тральщик носили какой-то груз. Из кузова машины шустро выпрыгнул Алесик.

— Тетичку Аня пришла! — завопил он, бросаясь ей навстречу.

— Ну полно, полно, — отстранила она его. — Ни к чему телячьи радости. Чего грузите-то?

— Ящики со снарядами. Тяжеленные! Вчетвером едва-едва подымаем. А еще консервы всякие… Тетичку Аня, а мне товарищ старшина, тетичку Шестопал, руль повертеть дозволяла! — торопился рассказать юнга. — На стоянке возле пирса…

Подошли Агния Воловик, Тамара Чесалина, обняли подругу.

— Кстати ты выписалась, Нюся, — сказала Тамара. — Нынче, как смеркнется, выходим на задание. Боеприпасы с продуктами повезем на батарею и сигнально-наблюдательный пост.

«Уже сегодня…» — тоскливо заныло сердце. Помешкина представила себя одну-одинешеньку на корме возле тральной лебедки и почувствовала, как похолодело внутри.

— Я-то не против, девочки… — промямлила она. — Только мне освобождение выписали… Вот оно, — торопливо сунула Анна руку в карманчик. — На трое суток. Велели еще маленько отдохнуть…

— Раз нельзя, так нельзя, — не взглянув на протянутую бумажку, сказала мотористка. — Только Антонине доложись. Она тебя ждала.

— Тогда я заместо тетички Ани в море пойду! — даже подпрыгнул Алесь. — Вона какие ящики помогал таскать, — глянул он на машину. — Я и с минами справлюсь!

— Без сопливых обойдемся, — сердито цыкнула на него Ганя и ушла на катер.

Алесик повернулся и, горбясь, уныло побрел вдоль по причалу.

Анна виновато потупилась. Стыдно было и за напрасно обиженного мальчонку, и за самое себя. Но увидела плотный куржак щепы, колыхающийся на синей мазутной волне, и опять явственно представила снулую, оглушенную рыбу, противно шевелившуюся под мышками и возле шеи…

С борта спустилась Шестопал.

— Вот прибыла… — не поднимая головы, сказала Помешкина.

— Ганя говорит, ты не совсем здорова. Оставайся тогда на берегу, поглотай еще лекарства. Выход у нас пустяковый, трал ставить не будем. Мотнемся туда да обратно.

— Может, мне все-таки с вами? — тихо проговорила Анна.

— Перебьемся без тебя. Тобой пока медицина командует.

— Ну ладно…

Провожать «Волгарь» Анна не стала, ночью долго лежала без сна с открытыми глазами, чутко прислушиваясь к уличным шумам, словно хотела услышать со стороны причалов знакомое татаканье двигателя своего катера. И еще виделся ей мужской кубрик, узкая железная койка, а на ней, укрывшись с головой жестким суконным одеялом, лежит худенький мальчик. Анна тяжело, всей грудью вздохнула…

А катер в это время шел по мелководью вблизи побережья, темная полоса которого едва просматривалась в блеклом лунном свете по курсу слева. Капитан-лейтенант Чернышев молчал. На нем был потертый на сгибах реглан, брюки заправлены в голенища сапог, ремешок фуражки опущен под подбородок. Антонина Шестопал и рулевая Тамара Чесалина тоже молчком переглядывались. Удивлялись и тому, что Чернышев пошел с ними, и его экипировке. Ночь занималась теплой, тихой и ясной, темная вода еле слышно всплескивалась возле форштевня катера и ласково шуршала вдоль бортов. Вышли из ковша и повернули на запад. Чернышев чего-то забеспокоился, потом выбрался на палубу, послюнил указательный палец и поднял правую руку над головой.

— Туман идет, — коротко сообщил он, возвратись.

Девушки опять переглянулись: слишком успокаивающим было усыпанное звездами, чуть припудренное облачками небо. Но вскоре задул откуда-то из невидимой дали промозглый ветер, замутнил влажной росью рубочные стекла, и сначала робко, а потом все смелей и смелей потянулись низко над водой языки туманной мути.

— Поставьте впередсмотрящего, старшина Шестопал, — приказал капитан-лейтенант.

На носу катера, держась обеими руками за сходящиеся клином леера, устроилась пулеметчица Вера Чернова.

— Метелку взяли, товарищ краснофлотец? — опустив лобовое стекло рубки, крикнул ей Чернышев.

— Зачем? — не поняла она.

— Как зачем? Туман разгонять! — Он громко хохотнул, Антонина благодарно взглянула на командира отряда: хорошо, что он приободрил впередсмотрящую, не очень уютно ей там, в купели соленых брызг. Антонина поежилась. Брызги залетали и в рубку.

Ход сбавили до среднего. Слышнее стало хлюпанье волн, посветлевших и порезвевших, катер проворнее заклевал носом. Оттуда, с носа, донеслись странные звуки. Чернова то и дело наклонялась, словно что-то рассматривала в воде.

— Тошнит Верку, — догадалась Антонина.

— Может, заменить ее? — сказал Чернышев. — Ослабеет и свалится за борт ненароком. — И, не дожидаясь ответа, крикнул: — Вам плохо, товарищ Чернова?

— Все в порядке, товарищ капитан-лейтенант! — хрипловатым голосом откликнулась та. — Впереди ничего нет!

— Не сознается, — довольно усмехнулась Антонина. — Она у нас настырная. Помирать станет, а на помощь не позовет.

Чернышев подошел к Чесалиной.

— Точнее держите курс. Идем на минимальных глубинах, чуть левее — и окажемся на мели. — Он помолчал. — Зато здесь нет мин. Разве только какая с якоря сорвалась да заплыла случайно…

— Впереди корабль! — раздался испуганный возглас Черновой.

— Стоп мотор! — скомандовал Чернышев. — Боевая тревога! — Он повернулся к Шестопал: — Никаких наших плавсредств здесь не должно быть. Значит, немцы. Ящик с гранатами сюда, на мостик!

— Есть, — срывающимся фальцетом ответила та. — Вера, к пулемету!

Наверх поднялись, надсадно дыша, Рухлова и Воловик, притащили тяжелый деревянный ящик, с гранатами. Опустив его в углу рубки, убежали на свои места: Воловик в машину, а Рухлова вторым номером к ДШК, который уже готовила к бою Чернова.

Катер-тральщик нелепо раскланивался волнам без хода. А впереди за грязной туманной пеленой было тихо.

— У нас всего два метра под килем, — вслух размышлял Чернышев. — Сторожевика сюда черт не занесет… Пригласите ко мне впередсмотрящую. Вы точно что-то видели? — спросил он подбежавшую Чернову. — Или вам просто поблазнилось?

— В самом деле видела корабль! Рубку, мачту!

— Будьте готовы открыть огонь. Старшина Шестопал, курс прежний. Врубайте малый ход, я пошел на нос. Слушайте оттуда мои команды.

— Есть, товарищ капитан-лейтенант!

Командир отряда встал у клина форштевня, на том самом месте, где только что маялась пулеметчица. Корпус катера-тральщика вздрогнул, это ожил двигатель внутри, забулькала, заскреблась под днищем вода. Чернышев, неловко вытянув шею, пытался до рези в глазах разглядеть что-нибудь сквозь клубящуюся волглую хмарь. Но вот впереди слева действительно забрезжил темный силуэт. «Корабль либо баржа на стопе? — лихорадочно соображал он, не зная, какую давать команду. Но силуэт был до странности неподвижным, не шевелилась даже ясно различимая скособоченная мачта. — Да это же кто-то сидит на мели!» — сразу полегчало в груди.

— Левее пять градусов по компасу! Ход не увеличивать! — скомандовал обернувшись.

«Волгарь» медленно приближался к неизвестному судну. Чернышеву стало уже ясно, что оно покинуто, но все же на всякий случай решил пройти рядом.

На песчаной заструге, накренившись, торчал полузатопленный немецкий сторожевой катер.

«Хорошо ему досталось, — подумал командир отряда, гладя на развороченную надстройку и разбитую турель пушки. — А ведь отсюда совсем недалеко до места последнего прошлогоднего боя моего «заговоренного». Может, это следы работы комендоров сторожевика? Судя по густому налету ржавчины, покойничек брошен давненько. Надо пометить место на карте, может, удастся восстановить», — решил, возвращаясь в ходовую рубку.

Девчата с верхней палубы тоже неотрывно смотрели на искореженный корабль.

— Отбой боевой тревоги, — скомандовал Чернышев.

— Товарищ капитан-лейтенант! Товарищ капитан-лейтенант! — крича на ходу, бежала от пулемета Рухлова. — Там кто-то плачет!

— Где плачет? — не понял Чернышев.

— На том судне! Честное слово, мы обе с Верой слышали!

— Кто там может быть? — удивился командир, но приказал Чесалиной: — Право руля, ложитесь на обратный курс.

— Да это кошка мяучит! — прислушавшись, рассмеялась Шестопал.

Действительно, со сторожевика донесся отчаянный кошачий вопль.

— Давайте спасем ее, товарищ капитан-лейтенант, — попросила Рухлова. — Живая тварь все-таки…

— Что это еще за фокусы, товарищи краснофлотцы? — повысил голос Чернышев. — Мы с вами на войне, а не на увеселительной прогулке. Мы не имеем права терять время из-за какого-то фашистского кота. Ложимся на прежний курс!

— Да какой он фашистский, нашенский, наверно, с Украины или с Кубани, — вздохнула Рухлова. — Пропадет теперь бедненький…

А вопль становился все безысходнее, поднимаясь почти до человеческого крика.

— Давайте вернемся, товарищ капитан-лейтенант, — со слезами в голосе взмолилась Рухлова.

— Может, и вправду… — неуверенно произнесла Шестопал.

«Тоже мне, сердобольное воинство в юбках», — разозлился Чернышев, не в силах больше выдерживать молящего тона подчиненных.

— Право руль! — скомандовал он. — Подходить будем с подветренного борта. Приготовьте кранцы. Краснофлотец Рухлова, возьмите фонарь и автомат. Пойдете со мной на топляк.

— Есть, товарищ капитан-лейтенант! — обрадован-но воскликнула девушка.

«Заодно помещения осмотрим, — успокаивал себя Чернышев. — Вдруг что-нибудь важное обнаружим».

На палубе немецкого сторожевика темными провалами зияли распахнутые люки, от рубки до самой кормы валялся почерневший мусор, а на гафеле низкой мачты болтались обрывки флага, видимо, впопыхах его забыли спустить.

В капитанской каюте стоял спертый, нежилой дух, посередке валялось грязное постельное белье. Сейфа с документами на месте не оказалось.

Кошку нашли в другом, тоже одноместном помещении — жилье помощника капитана или боцмана. За плотно притворенной дверью на куче хламья мяукало до невозможности отощавшее полосатое существо, ребра его, казалось, просвечивали сквозь кожу. На облезлой шее хомутом болтался шелковый бант.

— Бедняжечка ты моя! — схватила кошку на руки и прижала к груди Рухлова. — Чем же ты тут питалась?

— Крысами, наверное, — предположил Чернышев.

— Но ведь крысы убегают с тонущего корабля!

— Если им есть куда бежать.

Он пытался открыть запертый на замок переборочный шкафчик. После некоторых усилий дверца распахнулась. Внутри на распялках висел черный мундир.

— Унтер-офицерский, — определил командир отряда. — Ага, тут какие-то документы. Вы знаете немецкий?

— Учила в школе.

— Я тоже учил, да не впрок. Ну ладно, пошли обратно, после сообща как-нибудь разберемся.

На «Волгаре» Рухлову с кошкой на руках встречали почти всей командой во главе с командиром.

— Ее надо только напоить, — говорила Чернова, — а есть давать пока нельзя — сдохнет. Жаль, молока у нас нет.

«Девчонки, настоящие девчонки, — глядя на эту колготню, задумчиво покачивал головой командир отряда. — Кукол позабыть не успели, не наплясались вдосталь, а война вырядила их в матросскую робу, лицом к лицу со смертью поставила… Ведь не повези им так прошлый раз, лежать бы всем в братской, вернее, в сестринской могиле…»

— Вот уж не думала, что среди фашистов сентиментальные встречаются, — вернул его к действительности голос Антонины Шестопал. — Кошке шелковый бантик, а советским людям веревочную петлю на шею.

— Все, хватит о кошках, старшина. Выставляйте снова впередсмотрящего, давайте средний ход. Без того полчаса напрасно потеряли.

На подходе к мысу Долгому туманную пелену прорезал слепящий луч сильного прожектора. Чернышев вынул ракетницу и выстрелил в сторону берега зеленую ракету.

— Батарейцы нас обнаружили, — пояснил он командиру катера. — Не спят их наблюдатели, глаза держат на веревочках.

Чуть погодя смутно завиднелась береговая черта.

— Сюда, корешочки, сюда! — услышали призывный крик.

Швартовались к притопленному длинному понтону. Вера Чернова, неловко размахнувшись из-за спины, кинула бросательный, но легкость[3], не достигнув цели, булькнулась в воду.

— Эх ты, раззява в штанах! — ругнулся на берегу кто-то невидимый, добавив еще несколько соленых слов.

Растерявшаяся от такого комплимента пулеметчица запутала весь выуженный из волн тросик. Катер в это время уже коснулся скулой причала.

— Давай сюда швартов! — сказал встречающий.

Чернова протянула ему огон[4] пенькового троса, и теперь только он разглядел, что перед ним женщина.

— Прошу прощения за грубое обращение! — в рифму пропел матрос, закрепляя швартов на книце. — Никак «Волгарь» пожаловал?

— Он самый, — неприветливо буркнула пулеметчица.

— Как ваша фамилия? — спросил балагура сошедший на причал Чернышев.

— Старший краснофлотец Саломатин, — вытянулся перед офицером тот.

— Кто ваш командир?

— Вообще-то инженер-майор Струков, а здесь, на посту, мичман Павлюк.

— Передайте мичману, что капитан-лейтенант Чернышев арестовал вас на трое суток за сквернословие.

— Есть передать… Да вы сами ему скажите, вот он сюда идет…

— Начальник поста наблюдения и связи мичман Павлюк! — взяв руку под козырек фуражки, представился кряжистый, с широченными плечами человек. Он закрыл рот, а кончики его висячих чумацких усов еще продолжали вздрагивать.

— Плохо воспитываете своих людей, мичман, — строго глянул на него командир отряда. — Садят трехэтажным при женщинах.

— Это временно прикомандированный, товарищ капитан-лейтенант, — указал мичман на Саломатина. — Строит нам жилое помещение.

— Когда будете принимать груз?

— Да хоть сейчас, товарищ капитан-лейтенант, уже совсем рассвело. Покличу только артиллеристов.

— Телефон у вас работает?

— Так точно.

— Я позвоню в штаб базы, а вы с командиром катера организуйте выгрузку.

Чернышев по уторенной тропинке перевалил через взлобок, а на берег высыпал весь экипаж «Волгаря».

— Ну что, милок, угодил начальству в силок? — подначила плотника Вера Рухлова. — Может, научишься теперь язык за зубами держать.

— Да куда меня здеся посадят? — беспечно махнул рукой тот. — Разве возьмутся трое да яму для меня отроют и решеткой сверху накроют!

К причалу подвалила группа кто во что одетых моряков. Увидев женщин, они принялись поспешно зашнуровывать ботинки, заправлять форменки под ремни.

— Глянь-ка, Ванька, морские амазонки! — удивленно воскликнул один из них.

— Сам ты настоящий фармазон! — смерила его критическим взглядом Тамара Чесалина. — Штаны-то уже на последней пуговице держатся.

— Взяла бы, матанечка, да поухаживала за простым матросом флота российского. Мы робинзонами живем, без ниток, без иголок. Скоро в дельфиньи шкуры одеваться станем.

— На тебе и китовая не уцелеет, слишком шустрый. Иголку с ниткой я тебе, так уж и быть, подарю, а чинись сам в куточке за бугорочком, там, где можно штаны скинуть.

— Язычок у тебя, блондиночка, что та бритва. Дала бы напрокат, а то мы тут шилом бреемся!

— А еще чего-нибудь не хочешь?

— Тебе, Тома, делать нечего, кроме как языком чесать? — одернула рулевую Антонина Шестопал.

— На то я и Чесалина, — огрызнулась та.

— Марш на катер завтрак готовить!

С палубы Тамара еще раз глянула на парня. До чего все-таки пригожий этот неряха. Из-под околыша мятой порыжелой бескозырки выбился русый чуб, глаза синее, чем у нее самой, нос породистый, чуточку с горбинкой. Хоть на открытку хлопца снимай. Тот углядел, когда она обернулась.

— Меня Василием зовут! — крикнул вслед. — Фамилия Портнов! Сделай зарубочку на памяти, красавица!

Но девушка только насмешливо передернула плечами и скрылась в кубрике.

Камбуза на катере-тральщике не было. В закутке тесного шестиместного кубрика закреплен на тумбочке медный примус, а на полках внутри кастрюли, миски, ложки с вилками. Чесалина разожгла примус. Когда загудело ровное пламя, поставила кипяток для чая.

К ней на огонек спустилась напарница Вера Рухлова.

— Дичают мужики на войне без нас, — прислушиваясь к топоту тяжелых матросских ботинок наверху, сказала она. — Ох как дичают…