В июне сорок первого поставил старший лейтенант Чернышев свой катер на заводской слип, передал на время ремонта дела помощнику и укатил в отпуск. Впервые за время командирской службы получил его в летнюю пору.

Через три дня он уже шагал по пыльным немощеным улочкам родного Ишима, перекидывая из руки в руку увесистый чемодан. Автобуса на вокзальной площади ждать не стал, старый рыдван с фанерным салоном ходил как ему заприхотится, про такси тут не слыхивали.

Казалось, остановилось здесь время, застряв под стрехами двускатных крыш одноэтажных домишек. Ничегошеньки не переменилось в старом сибирском городишке с тех пор, как отправился в Ленинград попытать счастья в морском училище выпускник десятилетки Игорь Чернышев. Так же цвели в палисадниках усыпанные тлеющими желтыми угольками акации, в тени возле ворот, свернувшись калачами, лежали разномастные собаки, ленясь даже взбрехивать на прохожих, то же голубоватое марево дрожало за дальней окраиной над озерцом Мергень. И высившийся над кронами вековых тополей обшарпанный купол церкви показался таким знакомым, словно только вчера карабкался с леденящим духом на его ребристую макушку…

Не заметил, как вышел на изрытую весенними ручьями улочку Старобольничную, скрипнули под ногами темные доски тротуара, из которых когда-то выдергивал по ночам гвозди для строительства голубятни. Екнуло сердечко перед добротным коммунальным домом из сосновых бревен на каменном фундаменте, одним из самых заметных во всем околотке. Свежей карминной краской улыбались распахнутые ставни и резные наличники окон, только невесть зачем сняли с петель половину тесовых ворот.

Таясь, заглянул в проем и увидел склоненную над зеленеющей грядкой простоволосую мать. Большое подворье жильцы с незапамятных времен разделили на паи, вскапывали и сажали что кому заблагорассудится.

Зайдя во двор, Чернышев поставил чемодан на землю, громко кашлянул. Мать встрепенулась, словно от выстрела, распрямилась и с протянутыми руками бросилась к нему.

— Сыночек мой, Горушка, — увлажняя его подбородок, шептала она. — Все-то я свои глазоньки проглядела…

— Полно тебе, мама, жив я, здоров. Чего плакать понапрасну?

— Худющий ты стал какой! Щеки даже ввалились.

— Это меня, мама, море подвытрясло. Плавать приходилось много.

— И волосы потемнели. Мальчонкой ты совсем белобрысеньким был.

— Взрослею, мама. Двадцать пять уже стукнуло.

— А я тебя до сих пор во сне малюсеньким вижу…

Она первая взбежала на высокое крыльцо с перильцами, отомкнула висячий замок первой от входа двери в длинном коридоре.

Комнату мать получила недавно от школы, в которой более двадцати лет работала уборщицей. А раньше они жили в тесной и холодной каморке, пристроенной к школьному зданию. Не помнил сын, когда взял первый раз в руки ведро и тряпку, чтобы помочь матери вымыть полы в классах. И до самого выпускного вечера поднимался чуть свет вместе с ней, одевался, засучивал рукава…

Став курсантом, посылал ей почти всю скудную стипендию, потом половину командирского жалованья. И запретил матери работать.

В комнате стояла деревянная кровать, убранная пикейным покрывалом и горкой бокастых подушек, на стене лубочный коврик с двумя рогатыми оленями. В простенке между двух окон портрет отца. С пожелтевшей глянцевой фотографии улыбался лихой пехотный унтер-офицер, кончики пышных усов закручены вверх, на груди два Георгиевских креста. Со слов матери знал, что снялся отец осенью пятнадцатого года, когда приезжал с германского фронта домой на побывку по ранению. А через несколько месяцев, в февральскую стужу, пришли на него скорбные погибельные бумаги…

В первые отпускные дни выспался как следует. Вставал с постели перед самым обедом, надевал широченные коричневые в рубчик штаны, майку с динамовской полоской, кожаные сандалии на босу ногу и отправлялся бродить по памятным с детства местам.

Особенно часто сиживал на пологом береговом откосе возле дощатого парома. Тут было пустынно, лишь изредка приходила на Ишим прополоскать белье какая-нибудь проворная бабенка. Весна сильно припозднилась, лед сошел в начале мая. Не то что в тридцать четвертом, когда в середине июня тут вовсю плескалась ребятня. Потому-то после завершения выпускного вечера, уже за полночь, кинул кто-то клич, и весь бывший десятый «А» двинулся сюда, на берег. Разделись и кто в чем, плавок и купальников тогда не водилось, бросились в быструю глубокую реку.

Игорь Чернышев плыл парочкой с русоволосой и ясноглазой Юлькой Мережкиной. Лица ее в безлунной ночной темени не различал, видел только, как посверкивали, вырываясь из воды, белые плечи.

Течением их снесло далеко вниз, а может, они намеренно поддались, чтобы отдалиться от всех остальных. Выбрались на песок рядом с этим вот, тягловым паромом, причаленным до зорьки, сели на влажный дощатый настил.

— Зябко мне, Игореша, — прижимаясь к нему, шепнула Юлька.

Игорь обнял девушку за вздрагивающую податливую спину, повернул к себе, прервав ее ласковый вздох неумелым поцелуем.

— Станешь ждать меня, Юлюшка? — спросил, уняв волнение.

— Буду, милый… Хоть всю жизнь…

Только всего на один год хватило ее ожидания. Поступив в Омский пединститут, она вышла замуж за своего преподавателя, человека намного старше…

Однажды утром Чернышева разбудил громкий стук в дверь.

— Будя дрыхнуть, товарищ морской командир! — басовито загудел дальний родич матери дядя Силантий, заросший дремучей бородой до самых глаз. Одет он был в старые солдатские галифе и посконную рубаху навыпуск. — Поехали-ка за карасишками на Бердюжские озера. Я неводишко починил, лодчонку просмолил хорошенько…

Через час они уже тряслись на передке телеги с привязанной посередке латаной плоскодонкой. Тянула повозку сивая Маруха, старая водовозная кляча, на пару с которой дядя проработал на пивзаводе полтора десятка лет.

К вечеру были на месте. Ночевать расположились в камышовом балагане, чуть поодаль развели небольшой костерок от комарья, соображали, откуда начать на зорьке первую тоню.

Но порыбачить им утром так и не удалось. Не успели еще отчалить, когда увидели подъезжающего велосипедиста. Он остановился возле балагана и кулем свалился на землю. То был внук Силантия Петька.

— Вам телеграмма, дядя Игорь, — с трудом проговорил он. — Вызывают на службу.

В поезде Чернышев узнал о начавшейся войне.

Фашисты бомбили Севастополь, точнее, хотели заблокировать корабли в его бухтах магнитными минами. Однако флот встретил вражеский налет в полной боевой готовности. Береговые зенитки и орудия кораблей открыли заградительный огонь, гитлеровские летчики дрогнули, стали разбрасывать свой груз куда попало, морские мины падали на сушу, взрывались.

И первое боевое задание экипажа старшего лейтенанта Чернышева связано было с ликвидацией последствий таких налетов. Разогнавшись до самого полного, сторожевой катер проносился над опасным местом, успевая сбросить две-три глубинные бомбы. Позади верблюжьими горбами вспучивалось море, а иногда к небу вздымался гудящий водяной смерч — это детонировал хитрый вражеский «гостинец». Такой способ разминирования придумали флагманский минер Иванов с командиром дивизиона малых охотников Глуховым.

В конце июля катер Чернышева оказался среди кораблей, передаваемых в состав только что сформированной Азовской флотилии. Старшего лейтенанта очень раздосадовал неожиданный поворот судьбы. Он мечтал попасть ближе к фронту, под Одессу например, а его отправляли в далекий тыл. Добился приема у начальника отдела политической пропаганды ОВР[2] и заявил о своем желании воевать даже в морской пехоте.

— Я понимаю вас, Игорь Николаевич, — сказал ему полковой комиссар Бобков. — Сам готов пойти в окопы. Только не в нашей это с вами власти. Надо служить там, где приказывают…

Но война ломала все и всяческие представления. Уже через неделю после прибытия сторожевиков в Мариуполь немцы прорвались к низовью Днепра, вышли к Запорожью, откуда до северного побережья Азовского моря было рукой подать. А в первых числах сентября над главной базой флотилии увидели «раму» — фашистский воздушный разведчик «фокке-вульф». Поздно вечером Чернышева вызвали в штаб дивизиона.

— Вы назначаетесь старшим группы боевого охранения. Задача: встретить возле косы Бирючий Остров два санитарных транспорта и конвоировать в Ростов-на-Дону. За их сохранность отвечаете по законам военного времени. Взять полуторную норму боезапаса.

Предупредили, что по курсу могут быть мины. По сведениям, в районе Утлюкского лимана гитлеровцы пытались поставить мины с воздуха.

К Бирючей прибыли на рассвете. И увидели затянутый дымом берег, то горел обстреливаемый вражеской артиллерией порт Геническ. Взрывы доносились и слева, со стороны Арабатской стрелки.

«Как же они под таким огнем грузят раненых?» — смотря в гулкую даль, тревожно думал командир группы.

Вскоре из дымной мглы показались идущие в кильватер суда. Катера дали ход, торопясь навстречу. Подойдя ближе, увидели, что кормовые надстройки обоих транспортов накрыты сверху брезентом с намалеванными суриком большущими крестами. Они хорошо различались даже с воды, когда санитарные суда кренились на пологой тягучей зыби. Оба были перегружены и осели выше ватерлиний.

«Будем сопровождать вас до места», — сообщил Чернышев семафором переднему.

«Поняли. Спасибо за помощь», — последовал ответ.

Старший лейтенант выстроил ордер, свой катер повел во главе конвоя, сбавив скорость до минимума. Обогнув косу, взяли курс на северо-восток.

Утро выдалось ясным и безветренным. Торжественно всплыло из волн нежаркое оранжевое солнце, пискляво заколготилась увязавшаяся за кораблями стайка чаек. Все было как в мирные времена, и лишь багровые кресты на брезентах не давали забыть о войне.

Конвой миновал траверз Кирилловки, когда послышался тревожный голос сигнальщика:

— Самолеты, левый борт сто двадцать!

Пять «юнкерсов» описывали круг над тихоходными советскими судами. С одного из «санитаров» взлетела вверх красная ракета, обращая внимание пилотов на его опознавательные знаки, ответом были черные водяные столбы, вздыбившиеся почти у самого борта. Когда они опали, крестов на брезенте, залитом грязью, почти не стало видно.

«По санитарным транспортам, сволочи!» — скрипнул зубами Чернышев. Он намеренно не стрелял по самолетам, надеясь, что фашисты не тронут конвой. Существует же ведь международная конвенция о защите раненых! Плохо еще знал он тех, на чье благородство надеялся.

— Огонь! — крикнул старший лейтенант, бросая сторожевик навстречу вражеской воздушной карусели.

«Бах-рах-бах, бах-рах-бах!» — сердито забухала сорокапятка, ее поддержали два крупнокалиберных пулемета. Заговорили и огневые средства ведомого катера. Ровная подкова «юнкерсов» беспорядочно разломилась, в воду за кормой второго транспорта ухнуло еще несколько бомб. Самолеты торопливо разворачивались и скрывались за синеющей полоской косы.

Катер Чернышева вернулся в голову конвоя. Нервное возбуждение постепенно прошло, возвратилась ясность мысли, возможность здраво оценить все происшедшее. «Отвечаете за них по законам военного времени…» — вспомнились слова командира дивизиона. И пришлось бы ответить, заминка с открытием огня позволила немцам спокойно выйти на боевой курс, едва не обернулась трагедией. Плохими бомберами, попросту мазилами, к его счастью, оказались фашистские летчики. Гораздо позже узнал старший лейтенант Чернышев о заявлениях Геббельса: русские, мол, прикрывают красными крестами морские суда и железнодорожные составы с живой силой и военными грузами.

Конвой провели дальше без происшествий. Сначала — до Мариуполя, а после дозаправки — к устью Дона. В главной базе Чернышев пережил еще несколько тягостных минут: стоял и смотрел, как с транспортов на причал выносят умерших в пути бойцов. Подумал, что такая же участь грозила по его вине и всем остальным…

Осень сорок первого надолго осталась в памяти экипажа. Не раз выходили поддерживать артиллерией прибрежные фланги войск, эскортировали суда до Осипенко и Таганрога, а после того, как в октябре было оставлено побережье Азовского моря, провожали транспорты из Ейска в Керчь. В ноябре прикрывали от ударов с воздуха переправу частей, отходивших с Керченского полуострова на Таманский. И хотя, бывало, попадали под бомбежки и обстрелы, никого из команды даже не ранило. Полушутя-полусерьезно прозвали катер Чернышева «заговоренным». Лишь в канун нового, 1942 года пришлось старшему лейтенанту временно расстаться со своим кораблем. Сторожевик повредил винт и гребной вал о всплывшую донную льдину и встал на аварийный ремонт, а его командира назначили военным комендантом на мобилизованный рыболовный сейнер.

Готовилась первая в этой войне десантная операция — Керченско-Феодосийская. Моряки поговаривали, что командование собирает крупные силы, чтобы разорвать блокаду Севастополя и, может быть, освободить Крым. Участвовала в операции и Азовская флотилия.

Настроение моряков и десантников было почти что праздничным. Советское Информбюро передавало сводки о разгроме немецко-фашистских полчищ под Москвой, о наступлении на других участках фронта.

24 декабря Чернышев прибыл в Темрюк, где стоял «Перун» — нестарое еще судно с клепаным железным корпусом и надежным дизельным двигателем. Капитанил на нем коренной азовец Иван Митрофанович Чугунов, мужчина лет шестидесяти. Рослый в молодости, теперь он сильно сутулился, оттого казался насупленным вороном. Вместе с капитаном комендант обошел судовые помещения, прикидывая, как лучше разместить стрелковую полуроту со всем вооружением и припасами.

— В носу надо устроить гнезда для ручных пулеметов и противотанковых ружей, — сказал Чернышев, — Это будут наши палубные огневые точки.

— Вот и делай, тебя для того ко мне прислали, — угрюмо пробурчал Чугунов. — Моя задача доставить вас туда, куда надо. Учтите только, придется в холодную водичку сигать. В тех местах я бывал, к берегу там не приткнуться…

В море десантный отряд застал шторм. Хлестанула через палубу крутая волна, загнав вниз бронебойщиков с пулеметчиками, соловьем-разбойником засвистал в снастях колючий ледяной ветер. Особенно доставалось идущим на буксире у сейнеров рыбацким лодкам. Их стало заливать, пришлось забирать людей на борт крупных судов. Уходило на это дорогое времечко.

Совсем рассвело, когда показалась впереди крымская земля. И тут же ударили по кораблям немецкие береговые батареи. Видать, неплохо пристреляли этот район фашистские артиллеристы, снаряды рвались совсем рядом.

— Тьфу, леший тебя возьми, кажись, зацепило… — надсадно крякнул капитан.

— Давайте я сменю вас, Иван Митрофанович! — подскочил к нему старший лейтенант.

— Не отпевай заранее, сынок, — отмахнулся тот. — Пусть готовятся хлопцы, я подведу сейнер к Загребе. Там неглубоко, всего по грудь будет, не боле…

С протяжным хряпом «Перун» врезался днищем в песок, сильно накренился.

— За мной! — крикнул командир роты своим бойцам, первым прыгая в волны. Подняв над головами оружие, обдаваемые пеной бурного наката, десантники пробирались к берегу, а изрешеченный осколками «Перун» все больше валился на бок, грозя опрокинуться.

— Всем покинуть судно! — приказал Чернышев. Сам уходил с палубы последним. Забеспокоился, не увидев среди членов экипажа Чугунова. — Где капитан? — спросил у боцмана.

— Помер Митрофаныч, царство ему небесное… — всхлипнул старый рыбак.

— Принимай взвод, — сказал Чернышеву ротный. — Меня убьют — ротой будешь командовать. Может, так и до комбата вырастешь. Вишь, как гады хлещут, боеприпаса не жалеют. А нам с тобой каждый патрон считать надо.

— Азовцы в беде нас не оставят! — успокоил Чернышев вымокшего с головы до ног пехотинца.

— На помощь надейся, да сам не плошай!

Двое суток с автоматом в руках дрался в цепи старший лейтенант. Лишь 28 декабря, когда шторм ненадолго затих, он ушел обратно в Темрюк на одном из плавсредств, доставивших на плацдарм второй эшелон десанта.

В мае сорок второго года под натиском превосходящих сил противника советские части снова были вынуждены уйти с Керченского полуострова.

«Русская Азовская флотилия заперта в бутылке, горлышко которой — Керченский пролив — мы надежно закупорили, — хвастливо заявил флагман оперативней группы «Зюйд», действующей на Эгейском и Черном морях. — Все ее корабли и боевые средства обречены на гибель. Такая же участь ждет вскоре и весь большевистский Черноморский флот!»

Но «обреченная» флотилия сражалась все лето. И не просто сражалась, а, можно сказать, хозяйничала на Азовском море. 4 августа канонерские лодки, сторожевые и торпедные катера вместе с бомбардировочной авиацией внезапно ударили по причалам и плавсредствам занятого врагом Мариуполя.

С командирского мостика Чернышев видел огромные столбы пламени, ярко осветившие порт.

— Баржу с бензином грохнули! — доложил глазастый сигнальщик. — Много фашистских птичек на земле останется, бомбить нас не полетят!

— Это наша работа, товарищ командир! — утверждали артиллеристы, выпустившие полсотни снарядов по площади порта.

Только получив приказ, корабли и суда, организованные в конвои, начали прорываться в Черное море. Последним пришел в Новороссийск монитор «Железняков», экипаж которого прославился своей отвагой еще в боях на Дунае и Дону. Над его иссеченными осколками надстройками гордо реял на мачте бело-голубой военно-морской флаг.

Из фашистской «бутылки» вырвались почти все пригодные к плаванию корабли и суда флотилии, они вывезли из оставленных баз полторы тысячи тонн военных грузов.

Но не было среди них сторожевика старшего лейтенанта Чернышева. «Заговоренный» катер остался лежать на дне временно покинутого моря.

В последних числах августа катер выводил из Таганрогского залива группу наших плавсредств. И сумеречным утром нос к носу встретился с большим отрядом немецких кораблей.

«Принимаем бой», — передал старший лейтенант ведомым и тут же скомандовал расчету орудия:

— Наводить по головному! Огонь!

Первые же снаряды попали в цель. Чадящим факелом вспыхнул один фашист, зарылся носом в волну другой, потеряв ход, вывалился из строя третий…

— Уступ вправо… Огонь! — поглощенный азартом боя, корректировал стрельбу Чернышев. Но тут палуба увернулась из-под его ног, он покатился в сторону, больно ударившись о поручень.

— Пробоина в корме! — доложили на мостик. — Машинное отделение затопляется водой!

— Выручайте людей! — крикнул старший лейтенант.

Но спасать было некого. Оба моториста погибли. Катер едва держался на воде. К борту подскочил один из ведомых, снял с тонущего сторожевика уцелевших.