— Так вы поняли, что произошло? — спросил капитан-лейтенант Чернышев у сбившихся в кучку девушек. Не было среди них только Помешкиной, ее отправили в медсанчасть. — Вы зацепили тралом донную мину, которая при сбросе с самолета почему-то не привелась в боевую готовность. Так она и лежала на дне, бесчувственная, как коряга, пока вы ее не пошевелили. Схема тут же пришла в норму и сработала. Ваше счастье, что не застопорили ход… Вы знаете, сколько в этой мине взрывчатки? Триста килограммов! Хватит, чтобы эсминец разорвать пополам… Ну, как говорится, дважды судьбу одинаково не испытывают. Надеюсь, теперь вы все осознали сложность нашей профессии?

— Еще как осознали, товарищ капитан-лейтенант, — ответила Шестопал.

— Вот и ладно. Катер вытащим на слип, переберем подшипники линии вала. А в ремонте займемся образцами немецких мин и способами их траления.

На ужин в столовой сварили уху, а на второе подали жареную с хрустящей корочкой скумбрию.

— Экипажу «Волгаря» можно есть без нормы, — объявил начпрод. — Добыча, девоньки, ваша. Центнера три подобрали. Видно, хороший косячок подгадал.

Рухлова выбрала несколько самых аппетитных рыбин, положила на алюминиевую тарелку.

— Для Нюры Помешкиной, — пояснила она.

В медсанчасть пошли все, кроме дневальной Гани Воловик.

Анна была одна в четырехкоечной палате. Увидев в дверях подруг, набросила куцый ситцевый халатик.

— З-за-ход-дите, — пригласила всех.

— Как ты себя чувствуешь, Нюрочка? — обняла ее за плечи Вера Рухлова.

— Г-говор-рите г-гром-мче, я не с-сл-лышу.

— Я уже звонила врачу, — сказала Антонина Шестопал. — У Аннушки небольшая контузия. Полежит несколько дней, после слышать и говорить будет нормально.

— Мы тебе тут гостинцев принесли! — повысила голос Тамара Чесалина. — Галет пачку, баночку сгущенки, жареной скумбрии…

— Уб-берит-те р-рыбу, — вдруг вся передернулась Анна. — Я ей-йе ед-ва ж-жив-вьем н-не наг-глот-талась. См-мот-треть н-не м-мог-гу.

— Хорошо-хорошо, — успокоила ее Тамара, торопливо пряча тарелку в противогазную сумку. Наступило неловкое молчание.

— Ой, д-девочки-чки! — громко всхлипнула Анна. — Т-так-кого я б-больш-ше н-не п-перен-несу. Л-лучш-ше д-дам к-кому-н-нибудь и п-поед-ду д-дом-мой б-брю-хо р-раст-тить…

— Да ты что, Помешкина, спятила? — строго взглянула на нее Шестопал.

— Ладно, ладно, девочки, — засуетилась Вера Рухлова. — Она просто еще не отошла. Пусть полежит, успокоится. Мы к тебе, Нюра, завтра еще придем! Хорошо?

На обратном пути из санчасти крупно поспорили.

— Такие настроения — позор для нашего комсомольско-молодежного экипажа! — сказала в сердцах Антонина Шестопал.

— А все оттого, что ты, командир, много ей позволяешь, — ответила Дуня Гультяева. — Решили отказаться от табака и водки в пользу раненых, а Помешкиной на это плевать! Она и курит, и ста граммами наркомовскими не брезгует. Была бы она комсомолкой, я бы ей мозги прочистила. А так только ты, Тоня, власть над нею имеешь, но, как мы видим, не очень стараешься эту власть употребить.

— Бери себе мои лычки и наводи порядок! — обиделась на мотористку Шестопал.

— Мне не то что твоих лычек, звездочек лейтенантских не надо! Обойдусь. Но уж если меня на командирское место поставят, будьте уверены, я ни на что сквозь пальцы смотреть не стану!

— Бодливой козе бог рогов не дал! — насмешливо прыснула Вера Рухлова.

— Чья бы корова мычала, а твоя, Верка, молчала, — повернулась к ней Гультяева. — Ты возле Анны, как шавка вокруг пуделя, крутишься. Нюра, Нюрочка!..

— Зато ты из нашего катера плавучий монастырь хочешь сделать. Будь спокойна, когда будем комсорга переизбирать, я тебя первая забаллотирую!

— Тебя надо выбрать, чтобы ты «Волгарь» в веселый дом превратила!

— Что же мы делаем, девочки? — охнула вдруг Тамара Чесалина. — Нам всем вместе завтра, может, на смерть идти придется, а мы цапаемся, как базарные бабы…

— И то верно, — согласилась Антонина Шестопал. — Прекращаем бузить. А Нюру Помешкину, как выпишется из санчасти, всем экипажем в оборот возьмем. Что мы, вшестером с одной не справимся!

Пока «Волгарь» обсыхал на берегу под солнышком и на нем меняли линию вала, на флотилии произошло, как говорили все, несколько крупных событий. Бронекатера выходили на поддержку приморского фланга армии и подавили несколько вражеских батарей на косе Вербяной. А в районе косы Кривой наши самолеты и сторожевые катера перехватили и разгромили немецкий конвой, который доставлял подкрепления к Таганрогу. Корабли возвратились в главную базу без потерь.

Отличился вывозной командир Яшар Наврузов. По особому заданию он сбегал в одну из темных ночей на сторожевике через Таганрогский залив. Возле косы Белосарайской шлюпку, спущенную с борта катера, встретили партизанские связные. Они передали для нашего командования схему вражеских батарей и укрепленных пунктов на северном побережье залива, составленную с помощью местных жителей.

— Скоро ли погоните ворога с Донетчины? — спросил пожилой пегобородый партизан с натруженными ладонями.

— Точно не знаю, отец, но думаю, до осени тут фрицы не засидятся, — ответил ему Наврузов.

— Дай боже, дай боже, — покивал головой шахтер, потом, замявшись немного, попросил: — Не можно ли, сынок, мальца хворого на вашу сторону переправить? Прибился к нам недавно, через всю Украину шел, да вот занемог. Боимся, не выходить нам его здесь.

— Он с вами? Давайте его в шлюпку, только побыстрее!

Так оказался Алесик Микитенко в медсанчасти, в одной палате с Анной Помешкиной. Было ему около пятнадцати, но из-за мелкой кости и худобы казался он лет на пять моложе.

— Ой ты дитятко мое бедолажное, — причитала Анна, укрывая его по ночам поднятым с пола одеялом. Она уже перестала заикаться, хорошо слышала, но лечащий врач не выписывал пока из-за какого-то внутреннего кровоизлияния. Лекарства и хорошее питание быстро подняли парнишку на ноги. Но вел он себя не по-мальчишески. Сидел часами на застланной постели, уставив неподвижный взгляд куда-то в угол.

— Шел бы ты на улку, погулял. В саду уже черешни поспевают. Сам поклюй и мне нарви.

— Ни, тетичку Аня, не хочу я черешни.

Мало-помалу сумела разговорить его Помешкина. Не раз всплакнула тайком, слушая горькую его повесть. Отец Алеся в первые же дни ушел на войну, жив он или убит, мальчишка не знал. А мать фашисты заподозрили в связях с партизанами и замучили в полиции. Всю долгую зиму шел он к фронту с Житомирщины, ночевал где придется: в стогах соломы, в топленых баньках, в стылых амбарах. Кормился скудным подаянием жалостливых людей. Раз всего, изголодавшись до одури, протянул ручонку возле остановившегося на заснеженном шляху фашистского обоза. Весело загоготали одетые в теплые русские полушубки солдаты, один из них поковырялся около повозки и подал маленькому оборванцу завернутую в газету конскую глызу…

Алесика не было в палате, когда Анну навестили Рухлова с Чесалиной.

— Мы такую новость принесли, Нюра! Такую новость! — прямо с порога затараторила Вера. — Капитан-лейтенант Чернышев тебя к медали представил. За спасение раненых в Котельникове и за нашу мину!

— Конечно, мне медаль положена, — иронически усмехнулась Анна. — За то, что со страху в штаны все-таки не наложила…

Дверь отворилась, и в палату проскользнул бочком худенький мальчишка в длинном, почти до пят, с подвернутыми рукавами больничном халате. По полу за ним волочились длинные завязки от кальсон.

— Это что за кавалер? — прыснула Вера.

— Партизанский развидчик Алесь Микитенко, — без улыбки представился мальчуган.

— Ты пойди побудь пока в палисаднике, — сказала ему Анна. — Нам о своих бабьих делах поговорить надо.

— Добре, тетичку, — согласился он покорно и ушел.

— Разве вам старшина Наврузов ничего не говорил? Он этого парнишку с другого берега доставил. Едва живехонького. Сирота гольная… — Она коротко поведала историю Алесика. — Кое-как выходили здесь, а теперь в тыл в детдом эвакуировать хотят. Я бы его к своим в Астрахань отправила, да отец однорукий, а мама последнее время сильно болеть начала…

— Послушайте, девчата, — сказала Тамара Чесалина. — Давайте попросим разрешения оставить паренька у нас на «Волгаре» юнгой! Где семеро харчатся, там и восьмой прокормится. Я думаю, командир отряда позволит, да и не мы первые! Я на бронекатере такого шкета в морской форме видела.

— Умница ты наша! — обрадованно воскликнула Рухлова. — Конечно, возьмем! Только его самого надо спросить: захочет ли в женский экипаж. Нам бы девчоночка сподручнее была.

— Девочек в юнги не берут.

— Не надо его спрашивать, — раздумчиво произнесла Анна. — Может, и не разрешат, а ему новая обида будет. Он и без того жизнью битый-перебитый.

Вечером Анна провела тайную разведку.

— С тобой доктор разговаривал, куда тебе после выписки? — спросила она Алесика.

— Чи мени вид того размовленья? Не хочу я никуда с ридной земли. Нехай меня обратно до партизанив видправляють.

— Знаешь, какого я недавно мальца углядела? Росточком чуть поболе тебя, а на нем форменка матросская, ремень с якорем на пряжке, а на голове ладная такая бескозырочка, на ней надпись «Бронекатера Азов. флотилии». Юнга у того хлопчика звание. Смекаешь?

— Чуять-то чую, тильки кто меня в те юнги визмет? Я и до школи-то всего пьять рокив ходив.

— Это ничего. Парнишка ты смышленый. Будешь служить и учиться. Жаль только, по-русски плохо говоришь.

— Та можу я и по-российски, — мотнул головой Алесик.

— Ну коли можешь, так постарайся с нашим командиром хорошо поговорить. Тебя завтра к нему отведут.

— Добре, тетичку Аня.

Утром в санчасть пришла Вера Рухлова, критически осмотрела одетого в отглаженные штаны и постиранную рубашку парнишку.

— Постричь бы его надо, а то зарос, как капустный кочан.

— Вот и затащи его по дороге к парикмахеру. Все одно мимо будете идти.

С маленькой челочкой на лбу и стриженым затылком Алесик стал и вовсе походить на октябренка. Таким его и воспринял капитан-лейтенант Чернышев.

— Но это же совсем ребенок, — недовольно глянул он на Рухлову.

— Та мени ж чотыр… четырнадцать лет, — подал голос Алесик. — У меня в партизанском отряде автомат був.

— Четырнадцать, говоришь? А сколько прибавил? — улыбнулся капитан-лейтенант.

— Я метрику маю. Только она в котомке у партизан осталась!

— Ну допустим, ты правду говоришь. Тогда ответь мне, ты в самом деле хочешь стать юнгой?

— Але нельзя обратно до своих, то я согласный.

— Слишком легко ты соглашаешься. А известно тебе, что юнга — это кадровый служащий военного флота со всеми вытекающими последствиями? Ты должен беспрекословно подчиняться начальникам, соблюдать воинскую дисциплину и порядок… Короче, — перехватив недоуменный взгляд паренька, перестроился Чернышев, — без разрешения тебе и шагу нельзя будет ступить. А всем простым мальчишкам ты должен будешь показывать пример аккуратности и вежливости. Даже в школе тебе придется учиться только на «отлично», чтобы не подводить своих товарищей по службе…

— Слушаться я можу. Только трудно мне будет учиться. За два року… за два года все позабыл.

— Вспомнишь, Алесик, обязательно вспомнишь! — приободрила его Рухлова. — Мы тебе поможем. У нас на катере трое с десятилеткой, а Тоня Шестопал в техникуме занималась, — она говорила больше для Чернышева, чем для кандидата в юнги.

— Ну что же, такое поручительство можно принять во внимание. Только передайте старшине Шестопал мое условие: в море мальчонку не брать ни в коем случае…

— А что я тогда буду делать? — вскинулся кандидат.

— Будешь помогать прибираться на корабле, ржавчину драить, красить, боеприпасы на борт грузить, встречать и провожать свой экипаж, — начал загибать пальцы Чернышев.

— Тю, — разочарованно хмыкнул Алесь. — Я фашистов бить хочу.

— Для этого надо подрасти и подучиться, — серьезно глянул на него командир отряда. Он присел за стол, что-то написал и протянул бумаги Рухловой. — Получите для него комплект обмундирования на складе, затем отведете в швальню, там снимут мерку и перешьют по росту. Сапоги тоже придется шить на заказ. Потом получите в строевой части выписку из приказа и поставите юнгу на котловое довольствие. Только спать ему, увы, придется в мужском кубрике. Какой ни есть, а все-таки представитель другого пола.

— Спасибо, товарищ капитан-лейтенант! — обрадованно выпалила Вера. — Разрешите идти?

— Идите.

— Таким ты у нас славным морячонком станешь, Алесик, — тараторила Рухлова по дороге к вещевому складу. — Ребята, твои сверстники, языки от зависти проглотят!

— Моряки на кораблях плавают, а мне на берегу сидеть придется…

— Ну не все сразу, дорогуша мой. Потерпи пока. А там видно будет. Наступит и твой черед. А еще лучше, если на войну не поспеешь. Война, Алесик, не забава, на ней и убить могут.

— Знаю я это. Мы в партизаньском отряде четырех хлопцев схоронили.

— Вот-вот, — зябко вздрогнула девушка. — А тебе жить да жить надо. Подрастешь да выучишься, станешь морским офицером, таким, как наш капитан-лейтенант Чернышев, а может, и дальше его пойдешь. К нам вот недавно командующий флотилией приезжал. Такой молоденький с виду, а уже контр-адмирал…

— Тетиньку Вера, а мне наган или ружье выдадут?

— Зачем же тебе винтовка? — рассмеялась Рухлова. — Со штыком она больше тебя самого будет!

— Какий же краснофлотец без оружия?

— Твоим оружием будет пока сумка с учебниками да тетрадками. В сентябре запишем тебя в школу, в шестой класс пойдешь. Моряку прежде всего грамота необходима.

— Тетичку Вера, а командир Чернышев дочку или сына имеет?

— Не знаю, Алесик, нам он ничего не рассказывал. Скрытный он очень. Наверное, командиру перед подчиненными раскрывать душу уставом не разрешено…

— Сердитый он очень.

— Не сердитый, а строгий. Это две большие разницы, Алесик…