Непогода продолжалась. По улице колобродил ветер, гоняя жухлые листья, обрывки газет и придорожную пыль. Деревья враз оголились и грозили небу растопыренными сучьями.

В затоне пучилась стоячая, покрытая мазутной пленкой вода, шлюпки и ялики пришлось вытащить на берег, а сейнеры и фелюги поставить на якоря. Теперь они разнокалиберной стаей кланялись и приплясывали неподалеку от причалов на мелкой занудливой волне. На всякий случай на них учредили дежурство. Пашка и Митяй по очереди спали на «Перуне».

Пользуясь непогодой и тем, что все были на берегу, Пашка провел занятие кружка. Народу опять было много, и снова пришел Игнаха Шкерин, уселся в первом ряду. Пашкина лекция комсоргу вновь понравилась.

— Тебе, Павел, на пропагандиста надо учиться. Талант у тебя людей убеждать. Не подумаешь, что ты из деревни приехал, — похвалил он Пашку.

— В деревне тоже умные люди есть, — задетый его словами, ответил Пашка.

— Да знаю я, что там не дураки живут, — смутился комсорг. — Я про то, что туда газеты позднее приходят…

— Зато в каждом доме радио есть, а то и телевизор…

— Ну ладно, ладно, поймал на слове! — сдался Игнаха. — Ты лучше о своем житье-бытье расскажи. Я ведь тебя больше двух недель не видел. Как с рыбацкой специальностью освоился, как рыбка ловится?

— Поменьше, чем у вас, но не обижаемся, — усмехнулся Пашка.

— Слушай, Павел, — наклонился ближе к его уху комсорг. — Я с тобой хочу на откровенность поговорить. Я знаю, ты парень честный, финтить не станешь…

— Что такое? — насторожился Пашка.

— Давно хочу тебя про бригадира спросить. Недобрые о нем разговоры ходят. Странный он какой-то, скрытный. Не то что на берегу, в море норовит с другими поменьше встречаться. С чего бы это, а?

— У всякого человека свой характер, — глянув на комсорга, ответил Пашка. — А болтают чаще всего от зависти.

— Что верно, то верно — рыбак он мировой. Но повод для пересудов сам дает. Прошлогоднюю бригаду рассчитал, набрал новую. Ты, Павел, на мои слова не обижайся, только вас инвалидной командой называют. Сам посуди: вы со Скубко… хворые, Митяй Быков — замаранный…

— Ну что ж, комсорг, — перебил его Пашка. — За правду тебе правдой отвечу. Знаешь, что те же люди про тебя говорят? Выбрали, мол, Игнаху Шкерина в народный контроль — так он родному отцу перестал верить!

— Серьезно? Это они загибают! — беззлобно хохотнул Игнаха. — Добро, Павел, — сказал он, просмеявшись. — Будем считать, что на вашей фелюге народному контролю делать нечего.

— Вам лучше знать…

— Ну ты не обижайся, Павел, — миролюбиво закончил комсорг. — Я же с тобой по-товарищески.

Он проводил Пашку до пристани, тому был черед ночевать на «Перуне».

— Всю неделю без толку простаиваем, — сокрушался Игнаха, помогая Пашке стащить на воду ялик. — А рыба дожидаться нас не станет. Да, Павел, хоть жаль мне своих стариков, но не по душе мне такое плавание. Подамся я, наверное, в Керчь, в океаническое рыболовство. Они в Атлантике и в Индийском океане промысел ведут. Морозильный траулер — это, конечно, не «Величавый», но все-таки настоящий корабль. Не чета нашим лайбам.

Поставив весла, Пашка в несколько гребков подошел к фелюге. Ялик пустил за корму на длинной чалке — чтобы не било.

В трюме он увидел Митяевы следы: пустую четвертинку и огрызок черствого пирожка. Грустные мысли закопошились в Пашкиной голове. Понимал он, что неладное творится с земляком, но чем ему помочь — не знал. Сообрази тут попробуй, когда то так, то этак…

Проспавшись после той выпивки, Митяй заявил:

— Про то, что я тебе, Пашка, вчера наболтал спьяну, — забудь. И слезам моим тоже не верь. Понял?

Опять он полдня провалялся на скомканном одеяле, а под вечер куда-то ушел. Чуть позже в каморку заглянул бригадир.

— Митяй где? — спросил он. Услышав ответ, сердито насупил брови. — Когда только этот кобель перебесится. Достанется же какой-нибудь бабе золотце…

— А вы бы запретили ему пить, — неприветливо буркнул Паника.

Егорыч остановился у порога, внимательно глянул на хмурого паренька.

— Разве он сам дитя малое, неразумное? — с усмешкой сказал он. Вернулся назад в комнату, потрепал Пашку по плечу. — Пошто это ты, рыбак, не в настроении? Или нога беспокоит — ненастье действует? У меня вот тоже суставы заскрипели. Ничего, распогодится — все как рукой снимет. А там наше от нас не уйдет, внакладе не останемся. И от шторма можно выгоду иметь. Он рыбку-то в матерые косяки собьет, в сетях ее погуще будет. Только найти их надо, косячки-то прибыльные…

Егорыч немного помешкал но, смекнув, что Пашка не расположен к разговору, приказал:

— Коли трезвым заявится Митяй, ко мне его пошли. Скажи — дело есть. — И вышел, без стука притворив дверь.

Митяй возвратился, когда Пашка укладывался спать. Был он слегка навеселе.

— Какие еще дела на ночь глядя? — сердито заворчал он. — Будто завтра дня ему не будет.

Сунув ноги в войлочные тапки, Митяй неохотно поплелся на хозяйскую половину.

Долго ли он там пробыл, Пашка не узнал, он заснул, уронив на пол книгу…

Выплеснув черпаком накопившуюся за день воду заодно с Митяевыми объедками, Пашка присел на кормовой банке «Перуна». Холодный пронизывающий ветер все еще крутился по ковшу, но в его шуме слышались перебои. Над головой колыхалось темное, сумрачное небо. Глянув на него, Пашка обрадовался: среди туч виднелись трещины и разводья. Непогодь явно шла на убыль. Не зря, выходит, бригадир велел готовить снасти. Пашка позавидовал его морскому чутью.

За дни вынужденного безделья Пашка соскучился по морю. Еще не успели зажить израненные сетями и рыбьими плавниками руки, а он уже снова тосковал по промыслу. Ему не хватало морского простора, в котором легко и радостно дышится, хотелось вновь ощутить неповторимые запахи глубин, принесенные наверх сетями.

Мать писала, что односельчане дивятся Пашкиному поступку, допытываются у нее, отчего не захотел он учиться в институте. Но что могла она ответить, если сама не понимала сына. За всю жизнь он никогда пескарей не ловил в Уклейке — и на тебе, подался в рыбаки. Она завидовала родителям его сверстников, даже тем, у которых дети никуда не поступили. Живут себе под родительской крышей, работают в колхозе.

Еще писала мать, что Маринка Селезнева часто останавливает ее на улице, справляется о Пашке.

Каждый раз, когда Пашка перечитывал письма, на душе у него теплело, неумелые материны хитрости вызывали улыбку.