Как и обещал Егорыч, бригада в три улова догнала почти всех, кто раньше начал путину. На доске показателей фамилия Егорыча стояла второй после нового капитана сейнера, на котором плавал Игнаха Шкерин, неожиданно вышедшего в передовые.

Когда «Перун», до половины груженный крупной ставридой, возвращался в порт, Пашка представлял себя чуточку героем.

На причале фелюгу встречали девчата-засольщицы, восторженно радовались удаче рыбаков. Потом они помогали экипажу разгружать свежую, пахнувшую илом и водорослями рыбу. Большие ящики с ручками ставили на весы.

— Четыре центнера! — выкрикивала приемщица. Егорыч внимательно проверял все поставленные на противовес гири, согласно кивал головой и отходил.

Другие рыбаки по нескольку килограммов оставляли себе, увязывали в обрывки сетей и несли домой, на «Перуне» же сдавали все до последней рыбины.

Возле причала оставались недолго. Наскоро починив прорехи в сетях, приняв соляр, снова уходили в море.

— На путине неделя год кормит, — любил поговаривать Егорыч. Он редко ставил сети несколько раз кряду на одном месте. «Перун» все время мотался вдоль побережья, отрываясь иногда от порта на полусуточный переход.

Бригадир очень злился, когда в намеченном месте заставал других рыбаков. Плюнув с досады, он поворачивал руль и продолжал свои скитания по морю.

Уловы бригады продолжали расти. На второй неделе путины перевалили за тонну. Но на доске показателей бригада пока все еще оставалась второй. Это заедало Пашкино самолюбие. Он не выдержал, спросил Егорыча, почему так получается.

— Свириденко… — Егорыч, назвав фамилию вновь назначенного капитана Игнахиного сейнера, сделал паузу, — добрый рыбак. Не зря он отстающую бригаду возглавил. А нынче ему еще несчастье помогает. За потопленный невод платить надо, вот и лезут из кожи. Погоди, когда расчет придет, тогда и посмотришь, кто в барыше!

Неожиданно налетевший северяк загнал рыбаков домой. Крепчая с каждым часом, ветер завывал в мачтах портальных кранов, взбесившиеся волны фонтанами окатывали мол. Даже в ковше вода была неспокойной: тягучая зыбь раздергивала швартовы судов.

— Примечай, сколько будет дуть, Павел, — сказал Егорыч. — Если за сутки не стихнет, значит, три дня прокуролесит. А ежели и после того не угомонится, значит, зарядил на всю неделю. Мордотык завсегда такую геометрию имеет.

За сутки ветер не стих. В порт пошел один Егорыч — глянуть на фелюгу, а Пашка с Митяем остались дома. Сладко спалось с устатку, проснулись близко к обеду, Пашка убрал свою раскладушку, Митяй продолжал валяться на койке.

— Давай не пойдем обедать в столовку, — предложил он. — Ты сгоняй в город, кружок колбасы купи, консервов каких-нибудь. Ну и, — он щелкнул себя пальцами по кадыку, — мне для сугрева.

В каморке действительно было прохладно. Печь выходила в нее тыльной стороной, топка была на хозяйской половине, а Егорыч не баловал квартирантов теплом.

Пашка достал кошелек и пересчитал кормовые деньги. Их опять оставалось тютелька в тютельку…

— Водку покупать не буду, — сказал решительно.

— Не жмись, казначей, — уговаривал его Митяй. — На днях мы бюджет свой пополним. Так что сегодня можно раскошелиться.

Пашка купил ему поллитровку, решив, что уступает земляку в последний раз. Так и заявил, возвратясь из магазина.

— Чего ты обо мне так печешься? — возмутился Митяй. — Вот еще мне вторая Верка! Думаете, пропадает Митька Быков? Накось, выкуси! Митька Быков цену себе знает, он еще не раз себя покажет!

Хмелея, Митяй становился шумливым и дерганым. Размахивал руками, сталкивая на пол вилки и тарелки. Потому Пашка приобрел для хозяйства металлическую посуду.

— Ну ладно, перестань, — успокоил его Пашка, подымая с пола опрокинутую миску. — Никак ты не пропадаешь. Только пора тебе прекратить пьянствовать. Ничего хорошего в этом нету, одно разоренье и вред здоровью.

— А ты знаешь, отчего я пью? Митяй вдруг замутненными хмельной слезой глазами глянул на Пашку. — А-а, не знаешь! А оттого, что жизнь у меня не получилась… А я треплюсь на ветру, как грязная тряпка! Потому и прибирают меня к рукам егорычи…

— Успокойся, Митяй. Глотни вот еще и ложись спать, — наливая ему стопку, участливо сказал Пашка.

— А я вот возьму и завяжу! Ясно? Может, мне надоело обиду свою водкой выжигать. Думаешь, клепаю я на бригадира? Ты на него как на отца родного глядишь, а того не знаешь, что он двойной, навроде камбалы. С одной стороны его дела и слова белые, а с другой — темные, да еще с шипами — голой рукой их не ухватишь! — Дрожащими пальцами Митяй взял наполненную стопку, судорожно скривясь, выпил. — Хитрюга он, каких свет не видел. Даже родной дочери в прохиндействе не открывается. В чистоте ее держит…

— Вот что я тебе скажу, Митяй, — негромко проговорил Пашка. — Вероника-то тебя любит… Переживает она за тебя…

— А ты откуда знаешь? — хмуро выпялился на него Митяй. — Сам придумал или Егорыч научил?

— Я правду тебе говорю, Митяй.

— Ай-яй-яй! — насмешливо потряс головой Митяй. — Никак ты сам от Верки сомлел? А с ревнивых-то глаз черт-те что поблазнится…

— Дурак ты!

— Дурак, это верно, — неожиданно согласился Митяй. — Дурак, какого еще поискать надо… — Он накрыл поллитровку стаканом и отодвинул в сторону.

Таким Пашка впервые видел Митяя.

— Вот, помнишь, — сказал Митяй, помолчав, — ты меня про комсомол расспрашивал? Думаешь, просто мне было комсомольский билет на стол выкладывать? Места себе не находил, будто от сердца мне кусок отколупнули. Вся жизнь наперекосяк пошла. А ведь из комсомола меня за дело поперли. Подружился я на танкере с одним егорычем, хотя и по-другому его звали. Годами меня постарше, умом поизворотливей был. Он-то и совратил меня на коммерцию… Попервости я на заграничное барахло плевать хотел. Меня больше впечатления занимали: заморские земли, новые города, люди, что в них живут… А тот егорыч все по капельке кровь мне отравлял. «Не будь дураком, — шепчет, — пользуйся, пока возможность есть…» Ну и уговорил. В пай меня взял… Сам не знаю, что меня тогда обуяло. Если бы жадность, а то денежки для меня — тьфу! Зола. Как приходили, так и уходили. Встречных и поперечных угощал. Матери за два года копейки не выслал… Деньги эти руки мне жгли. А потом накрыли нас… Вернее, одного меня. Компаньон-то в стороне оказался. Топить его я не стал. Сам виноват — сам и ответил.

— Он до сих пор на танкере? — спросил Пашка.

— Ага. Там, — кивнул Митяй.

— Так он же теперь кого-нибудь другого…

— Мне-то какое дело до других? — оборвал Пашку Митяй. — На меня наплевали, и я теперь на всех плюю.

За стеной гукнула входная дверь, в горнице послышались легкие шаги. Пашка убрал со стола бутылку. Молча и осуждающе посмотрел на земляка.

— Ага, кажись, и сударка пришла, — насторожил ухо Митяй. — Что это ты мне давеча насчет нее говорил? — ухмыльнулся он.

— Ложился бы ты спать, — неприязненно буркнул Пашка. Он уже жалел, что неосторожно обмолвился про Веронику. — Довольно уж тебе куражиться, Митяй.

— Не-ет, погоди-и, — упрямо выдирался из-за стола тот. — Я с ней объясниться желаю! Если в самом деле я ей люб, то пущай принимает такого, какой я есть…

— Угомонись, Митяй! Ты бы поглядел, на кого похож. Проспишься, тогда и объясняйся сколько тебе надо.

— А ты кто таков, чтобы мне указывать? — окрысился вдруг на Пашку Митяй. — Не смей поперек пути мне становиться, не то другую ногу перешибу! — ухватил за ножку крепкий дубовый табурет и поднял его над головой.

— Ну, бей, — стиснул зубы Пашка. — Чего не бьешь? Или опять мочи нету?

Рука Митяя медленно опускалась вниз.

— Эх, жисть наша бекова! — крикнул он и, швырнув табурет в угол, прямо в сапогах повалился вниз лицом на постель.