Едва лишь «Перун» вышел из портового ковша, Егорыч предупредил Пашку:

— Теперь — ша! Чтоб ни одного лишнего слова. В море говорю только я. Все вопросы после, на берегу.

Порт покинули в сумерках. Над головами постепенно густела синь неба, от горизонта к зениту проклевывались на нем робкие звезды. В школе Пашка налегал на астрономию. Понимал, что звездное небо — азбука моряков. Теперь он без труда узнавал знакомые созвездия. Вот появилась Кассиопея, чуть левее открылся Лебедь, а прямо по курсу фелюги тлеющим окурком затеплилась Полярная звезда. Пашка еще раньше заприметил, что небо здесь, на юге, темнее и выше, чем в Малиновке, а звезды крупнее и ярче.

Резкий перестук мотора распугивал ночную тишину. Море было спокойным и лениво колыхалось под килем «Перуна». Луна, холодная и величавая, вынырнула из воды и заливала все вокруг призрачным колеблющимся светом. Как застывшая кильватерная струя неведомого корабля, блестела на поверхности моря лунная дорожка. Необычная красота поразила Пашкино и без того воспаленное воображение. Чтобы увидеть это, стоило проехать за полторы тысячи верст.

Митяй, ежась и позевывая, потолкался около Пашки, потом завалился на сетях в трюмной выгородке. Скубко тоже подремывал возле своего дизелька. Но Пашке было не до сна. Разве мог он проспать такую красоту.

Ночное море жило своей, загадочной для Пашки жизнью. То раздавался глухой плеск и сопение, то вскрикивала где-то птица, то вдруг на поверхности воды всплывало яркое пятно, будто высыпали горячие угли.

Сзади Пашки стоял на руле сам Егорыч. Переминался с ноги на ногу, негромко покашливал. В блеклом свете поднятого на мачте фонаря щетинилась от инея его брезентовая куртка. Днем пока было тепло, а вот ночи становились все прохладней.

Пашка перебрался поближе к бригадиру.

— Чтой-то тебе, Павел, не спится? — спросил тот. — Укладывайся возле Митяя, теплее будет спина к спине…

— Чего-то не хочется, — сказал Пашка.

— А ты спи через не хочу. До места еще долго шлепать, — сказал Егорыч, пошевелил рулевым колесом и вновь обернулся к Пашке:

— Тоскуешь небось по дому?

— Не успел еще соскучиться.

— Смотря кого дома оставил. Иногда на другой день обратно манит.

Пашка ничего не ответил бригадиру. Лишь под сердце кольнула острая жалость к матери: как она там? Ведь осталась одна-одинешенька. «Ничего, — подумал он. — Малость обживусь, напишу — пусть ко мне переезжает…»

— На меня не равняйся, — продолжал говорить бригадир. — Мне спать по должности не полагается. Вот встанем возле бережка на дневку, тогда и высплюсь. Мне не привыкать, всю жизнь по-совиному живу.

Пашка все так же молча стоял у него за спиной. Егорыч повертел головой и предложил:

— Коли спать не тянет, бери руль. Я малость отдохну. Ноги затекли. Старею. Видно, пора в весовщики на бережок перебираться.

Трепетными руками взялся Пашка за отполированные мозолями рукоятки штурвала. Его волнение передавалось фелюге, и та прытко рыскнула в сторону.

— Ровнее перекладывай руль, Павел, — подсказал Егорыч. — Следи за курсом, держи на румбе пятнадцать градусов.

«Есть держать на румбе пятнадцать градусов!» — хотелось молодецки гаркнуть Пашке, но побоялся разбудить Митяя, сдержался и ответил вполголоса:

— Хорошо.

До рези в глазах он вглядывался в желтый пятачок компаса, стараясь уловить каждое шевеление магнитной стрелки.

— Ты нос о компас не плющь, — снова подал голос бригадир, присевший на кормовом настиле. — Ты вперед поглядывай. В море не одни мы плывем.

Пашка вскоре убедился в этом. Впереди засветились три разноцветных глаза, и мимо фелюги прошло небольшое судно, тускло блеснули под луной его иллюминаторы.

— «Богатырь» пошел, — сказал Егорыч, — Рейдовый буксир. Добрый работяга, в тихую погоду и в шторм в море выходит. — В голосе бригадира слышались уважительные нотки.

Постепенно Пашка успокоился и приноровился к неторопливому бегу суденышка. Кильватерная струя за кормой перестала змеиться, как лопнувшая струна, стала намного ровней.

Где-то вблизи снова плеснула вода, донеслось не то сопение, не то храп.

— Дельфины, — сказал Егорыч. — Знать, взаправду рыбка появилась.

С моря потянул колючий свежак. Луна выкатилась на середину неба и растворила в дрожащем мареве звезды.

— Холодает, — зябко поежился бригадир. — Давай-ка руль, — скомандовал он Пашке. — Поди сосни часок. Чтобы носом в сетях не клевать.

Пашка подчинился, но долго еще ворочался подле сладко всхрапывающего Митяя, силясь заснуть.

Он не успел разоспаться, когда его разбудили. Митяй был уже на ногах и убирал парусиновый чехол с трюма. Мотор фелюги работал на холостых оборотах. Дрейфовали неподалеку от берега, на котором серой громадой в лунном свете встала скала, отбрасывая на воду длинную колеблющуюся тень.

Егорыч что-то делал, перевесясь через борт фелюги.

— Начали благословясь! — сказал он, разгибаясь, и Пашка понял, что бригадир опустил на дно становую балластину.

— Скубко, включай самый малый! — крикнул Егорыч, берясь за крыло капроновой сети.

Пашка стал помогать ему, а Митяй выпрастывал снасть из трюма. Постукивая грузилами, она быстро скатывалась за борт.

— Не спеши, Павел, шергунцы перехлестнешь, — негромко сказал Егорыч, ловко перехватывая руками стеклянные поплавки.

Под кормой буравил воду винт, и фелюга медленно двигалась наискосок к берегу, описывая большой полукруг.

Потом Егорыч бросил за борт вторую балластину, и над ней всплыл плоский пенопластовый буек.

Отойдя с полмили, поставили вторую сеть, еще подальше — третью. Под конец у Пашки ломило спину, тупо саднили потертые веревками руки. Закончив работу, отошли в затишье под самую скалу. Митяй с Пашкой приподняли и бросили в воду увесистый якорь.

— Теперь перекур до утра, — сказал Егорыч. Митяй без лишних слов опять завалился на дно опустевшего трюма. Чего-чего, а поспать он горазд.

— Неужто тебя в армии подыматься не приучили? — удивился как-то Пашка.

— Было бы кому! — осклабился Митяй. — Я все три года шоферил. Возил самого начальника АХЧ. А старшина гаража передо мною на цыпочках ходил. Завалюсь, бывало, в кабине и полдня сдаю экзамены на пожарника. Старшина мой дверцей боится хлопнуть, чтобы меня нечаянно не разбудить…

«Врет», — решил Пашка, который совсем иначе представлял себе военную службу. Особенно после рассказов Игнахи Шкерина о ракетном корабле «Величавый». Да и малиновские ребята возвращались из армии совсем взрослыми мужиками, серьезными, работящими. Старший брат Маринкин, к примеру, и недели после демобилизации не отдыхал. Сел за штурвал комбайна и уже на второй жатве многих старых комбайнеров позади оставил. Комсомольцы всего района Федору Селезневу высокое доверие оказали — делегатом на съезд выбрали.

Правда, никто из Пашкиных земляков во флоте не служил. Может, потому, что находится их село за три тысячи верст от самого ближнего моря. Митяй стал первым, а он, стало быть, вторым в истории Малиновки мореплавателем…