Еще с вечера накануне первого выхода на путину у Пашки побаливала голова, немного подташнивало. А ночью открылась рвота, все нутро горело, словно наглотался жгучего перца. Пробудившийся Митяй сходил к соседям за градусником. Он показал температуру тридцать восемь с половиной.

— Что же это с тобой, Пашуня? — обеспокоенно спрашивал Митяй. — Неужто консервой, что за ужином ели, отравился? Но я ведь тоже полбанки умял, а хоть бы хны…

Пришел встревоженный Митяевым сообщением бригадир. Положил на Пашкин лоб широкую ладонь.

— Да ты весь горишь, сынок. Придется тебе остаться дома. Сейчас пошлю Веру вызвать «Скорую помощь», приедут врачи и решат, что с тобой делать. А мы выйдем на тоню без тебя. Как-нибудь обойдемся. Собирайся, Митяй.

Машина «Скорой помощи» приехала, когда рыбаки ушли на причал. Снова измерив температуру и расспросив Пашку, фельдшерица сказала:

— Похоже на острое пищевое отравление. Придется вам поехать с нами. Сделаем промывание желудка, проведем исследование.

— Я тебя навещу в больнице, Павлик, — сказала Вероника, скромно стоявшая в сторонке.

Только уже к полудню Пашкино здоровье пришло в норму. Прекратились боли в животе, унялся жар, потому оставлять его в стационаре не стали. Выписали бюллетень на три дня и отпустили домой.

Прямо из больницы Пашка махнул в колхозную гавань, но «Перуна» возле стенки не было.

— Еще чуть свет Егорыч отдал чалку, — сказал дежурный швартовщик.

От обиды заныло Пашкино сердце, но делать было нечего, пришлось возвращаться на Подгорную улицу. Остаток дня провалялся в постели, дочитал «Острова в океане» Эрнеста Хемингуэя. До чего же здорово пишет он про море, а ведь моряком стал по случаю. Хотя рыбаком он всю жизнь был непревзойденным, а рыбак, как говорится, трижды моряк.

Вечером в дверь легонько постучали. На пороге стояла запыхавшаяся Вероника.

— Я сегодня на занятия в техникум не пошла, чтобы тебя в неотложке навестить, — выпалила девушка. — Прибежала туда, а тебя уже след простыл. Ну как ты себя чувствуешь?

— Чувствую себя симулянтом и лодырем. Другие работают, я же тут бока пролеживаю.

— На твой век работы хватит, Паша. Ведь тебе взаправду плохо было. Еще хорошо, что все хорошо закончилось.

— Чего хорошего, теперь до тех пор, пока наши не вернутся с уловом, придется баклуши бить.

— А ты к новому занятию в кружке подготовься.

— Кого теперь, в путину, из комсомольцев соберешь?

— Но не все же на лове. Засольщицы на берегу, девчата из конторы. Ну я, к примеру, тоже приду.

— С вами не кружок политграмоты — курсы кройки и шитья надо проводить.

— Плохо ты, Паша, о наших девчатах думаешь! Вот соберем мы когда-нибудь женскую рыболовецкую бригаду, всем вам, мужчинам, носы утрем!

— Мне, может, и утрете, а вот до носа папани твоего и других старых бригадиров не дотянетесь.

— Цыплят по осени считают! Только не один ты, руководство колхозное наши задумки тоже всерьез не принимает.

— С вашими маникюрами только невода тягать!

— Как же во время войны женщины одни в море рыбачили? Вот мама моя пятнадцати лет в матросы на сейнер пошла.

— То в войну. Тогда все для победы делалось, ни сил, ни здоровья не жалели. Да и люди другими были, не то что теперь.

— Неправда твоя, Павел! — разгорячилась Вероника. — Те люди нам бабушками и дедушками, матерями и отцами приходятся. Разве мы с тобой из другого теста замешены? Или не наши ровесники БАМ построили, нефть на Крайнем Севере добывают?

— Сдаюсь, сдаюсь, убедила! — шутливо поднял руки Пашка. — Пожалуй, с девчоночьей бригадой ты через край хватила, а вот комсомольско-молодежную в нашем колхозе собрать бы не мешало.

— И об этом на правлении был разговор. Не поддержали, боятся: и план завалим, и снасти загубим. Да и подходящей кандидатуры в бригадиры не нашлось.

— Как так не нашлось? А Игнаха Шкерин? Он же потомственный рыбак.

— Игнаха только прошлой осенью со службы пришел, начальство к нему не успело приглядеться. Да и бригада, в которой он работает, закоренелая середняческая. С грехом пополам план дают.

— Значит, просто не повезло парню.

Пашка говорил, а сам боковым зрением поглядывал на Веронику. Никакая она не сухопарая, просто худенькая, не оформилась еще в настоящую девушку. А на лицо даже приятная, зря только веснушки запудривает, они ей очень идут. Дурак Митяй, с гулящими бабенками валандается, а счастья своего под носом не видит.

«Перун» возвратился к причалу к вечеру третьего дня. Пашка принял у Митяя чалку. Заглянул в трюм, рыбы в нем было маловато.

— На разведку мы пока ходили, — угадав его разочарование, сказал Егорыч. — Настоящие уловы еще впереди. Завтра приведем в порядок невод, послезавтра снова на тоню выйдем. Есть у меня одно заветное местечко, должна там быть хорошая рыба, самое ей время на жировку туда идти.

Домой Пашка возвращался вместе с Митяем.

— Обмыть первый улов сам бог велел, — потирая руки, улыбнулся тот. — Давай-ка завернем к монопольке.

— Откуда у тебя деньги? — удивился Пашка. До получки у них оставалась десятка на пропитание. — Взаймы у кого-то взял?

— Бригадир наш с голоду пропасть не даст. Будешь его слушать, и у тебя в кармане кой-чего заведется. На-ка держи четвертную в общий котел. Не все же нам на каше да консервах сидеть.

Больше он ничего не сказал, хотя долго еще расспрашивал его заподозривший неладное Пашка. За ужином Митяй в одиночку осушил поллитровку, пьянея с каждой рюмкой.

Заглянула было к ним в комнату Вероника, но, увидев осоловевшего Митяя, только осуждающе покачала головой:

— Опять за свое принялся… Верно говорят, что горбатого могила исправит.

— На свои собственные пью! — вызверился на нее тот, но девушка повернулась и ушла. Через тонкую стенку Пашка слышал, как она что-то громко выговаривала отцу, наверно, корила его за то, что не может совладать с непутевым членом бригады. Егорыч отвечал ей виноватым тоном, однако смысла их разговора нельзя было понять.

Покуражившись, как всегда в пьяном виде, над трезвым своим товарищем, Митяй прямо в одежде повалился на койку и захрапел. Утром Пашка с первого раза не сумел его разбудить, а потом долго лил во дворе из шланга холодную воду на Митяеву взлохмаченную голову, пока окончательно не привел земляка в чувство.