На бетонированной площадке дока мичман Чернобай инструктировал первую группу добровольцев:

— Вы с ней ласково поводитесь, как с родной бабусей! Скребками шкуру не дерите, а тихосенько поглаживайте. Уразумели, хлопцы? Тогда геть за работу.

Матросы мигом взбежали на леса, и вскоре площадка заполнилась клекотом и стуком, словно открылся вселенский слет работящих дятлов. Корпус бывшей «малютки» настолько проржавел, что ни пневмозубилами, ни электрическими щетками работать было невозможно. Отдирать рыжую корку с ее бортов и днища приходилось вручную.

А внизу, возле самого киля, колдовал пожилой мастер механической мастерской: ставил тут и там какие-то метки цветными мелками.

— Кингстоны можно заварить, шпигаты заглушим металлическими листами, — говорил он мичману Чернобаю. — Занятную задачку вы нам задали, братцы водолазы, легче новую лодку построить, чем эту развалюху в приличный вид привести. Придется трюма опалубкой укреплять, иначе бетон изо всех щелей полезет…

— Подводный флот вас не забудет, Петр Иваныч! А эту ржавую героиню командированный киношник опознал. Василий Фомич Шапкин. Боевой мужик, только капризный стал к старости, как квасная барыня. Не можем уговорить его в консультанты.

— Значит, утер вам нос гражданский человек!

— Какой он гражданский, Иваныч! Сам знаешь, кто в молодости соленого ветерка хлебнул, на всю жизнь моряком останется.

— Это ты верно подметил, Маркович, море редко кого от себя отпускает. Мне вот уже под шесть десятков подвалило, а я все возле бережка колгочусь.

Карину Ферзеву привел в док старший лейтенант Старков. Увидев объект будущих съемок, она расстроенно воскликнула:

— Это и есть ваша знаменитая «малютка»?

— Она самая, Карина Яковлевна! — весело подтвердил встретивший гостей мичман Чернобай. — Дайте срок, мы из нее такую кралю сделаем, очам своим не поверите!

— Свежо предание… Какая-то груда ржавого железа…

— После не отличите от настоящей!

— Вы оптимист, мичман.

— Мы все тут такие, Карина Яковлевна.

— Слава Шлепаков тоже тут работает? — поинтересовался Старков.

— А как же. Вон там, на самой верхотуре, шкрябает, — указал на мостик Чернобай.

— Давайте и мы туда поднимемся, — храбро предложила Карина.

— Не ручаюсь, товарищ режиссер, что потом в химчистке примут вашу одежду, — усмехнулся Сергей.

— Она у меня не последняя. Пойдемте, была не была! — отчаянно махнула рукой она.

На мостике уже положили временный настил из сосновых горбылей, которые дробно пружинили под ногами. Из зияющего темным провалом колодца рубочного люка несло кислым запахом ржавчины и гниющих водорослей.

Карина невольно поморщилась. Заметив это, Сергей произнес с улыбкой:

— Знаете, Карина, мне сейчас вспомнились строчки одного современного флотского поэта:

— Ваши стихи, Сережа?

— Почему мои? На флоте поэтов много, — неопределенно ответил Старков, затем громко позвал: — Славич! Ты где?

— Тут я! — гулко донеслось из лодочного чрева. Чуть погодя в колодце засветился тусклый желтый огонек и наверх выбрался Шлепаков с аккумуляторным фонарем в руке. Увидев возле Старкова Карину, смущенно одернул заляпанный разноцветными пятнами комбинезон. — Здравия желаю. Я вот не утерпел, внизу полазил. Стыдно смотреть, до чего довели корабль. Отец бы узнал, не простил…

— Ну зачем так строго, Славич! Скажи спасибо, что лодка вообще уцелела. Через столько-то лет! Если бы не Василий Фомич Шапкин, переплавили бы ее завтра на сковородки.

— Странный тип этот ваш Шапкин, — сердито буркнул матрос.

Но Старков уже не слушал его, заинтересовавшись неровными сварными швами на боковине ограждения мостика.

— Смотрите, да это же пробоины заваривали! — воскликнул он, оборачиваясь к собеседникам. — Старушка, видать, побывала в переделках.

Карина тоже тронула пальцами толстый неровный шов.

— Моего отца ранило на этом мостике, — нарушил паузу Слава Шлепаков. — Их обстрелял фашистский самолет.

— Оказывается не только у людей остаются рубцы от ран, — задумчиво проговорила Карина. — Если бы эти швы получились на пленке, вышел бы потрясающий кадр.

— Они обязательно получатся! — заверил ее Старков. — И фильм выйдет замечательный, и сделает вам имя. Это уж непременно!

— С такими помощниками мне ничего не страшно, — благодарно взглянула на него Карина. — А ведь вы прирожденный подводник, Сережа, — сказала она, спустившись следом за ним на бетонную площадку дока. — Я увидела выражение вашего лица там, на мостике, и сразу это поняла. Так почему же вы на берегу в матросском клубе?

— На лодках плавают самые лучшие.

— А разве вы не такой?

— Хороших не описывают с корабля на берег.

— Это сделали по ошибке, да, Сережа? Лично я убеждена в этом.

— Нет, Карина, по справедливости. Я был слишком самоуверен, и море наказало меня.

— Море, а не люди?

— Люди только утвердили суровый приговор.

— Что же с вами случилось, Сережа?

— Все было до идиотизма просто. Раскрыл коробочку, как говорят на флоте, и волной смыло за борт…

Стояла полусумрачная заполярная осень. Уже ставили над морем белые завесы шальные снежные заряды, горбатил свинцовые волны свирепеющий северный ветер — мордотык. Когда же уносился прочь осенний шквал, утащив за собой растерзанные тучи, странно было видеть на дневном небе над рубкой тускловатые звезды.

И хотя промозглый холод находил любые щелочки в плотно стянутой шнуром альпаковой куртке, вахтенный офицер лейтенант Старков не костерил со зла капризную погоду. Север пришелся ему по нраву уже потому, что здесь быстро осознаешь себя мужчиной. Слабому духом не сдюжить в единоборстве со злющими морозами и жестокими штормами, с курослепной зимней теменью.

Щурясь от ветра, всматривался лейтенант в расступающийся перед лодкой серый полумрак, не прятал лица от секущих колючих брызг. Он любил плавания в надводном положении, нечасто выпадающие на долю «потаенного судна» — так еще в петровские времена окрестил свое невиданное детище первопроходец глубин русский мужик Ефимка Никонов. Но на этот раз лодке Старкова предстояло по заданию долгонько маячить на поверхности Баренцева моря.

Заметно холодало, и вскоре подернулась лодочная надстройка сизой в змеистых трещинках корочкой льда. Похрустывала снежная наледь и в сгибах рукавов штормовки вахтенного офицера. То и дело лейтенант оборачивался назад: каково там, наверху, в «вороньем гнезде», сигнальщикам-наблюдателям? Двое их несут вахту: бывалый помор, кряжистый и мослатый старшина первой статьи Орехов со своим дублером, молодым матросом Славой Шлепаковым. Последний по штатному расписанию занимал теплую должность младшего кока, но захотел освоить сквозняковую вторую специальность и теперь, перемыв камбузную утварь, спешил на мостик проветриться. Старкову нравился этот скромный, но настырный паренек.

— Горизонт чист! — перехватив озабоченный взгляд офицера, простуженно рявкнул Орехов. Старшина опасался, что заметит Старков его малую хитрость: он снял с креплений и приспособил под мягкие места спасательный круг, бросив поверх него войлочный потничек. После такой «рационализации» стало меньше поддувать снизу, из надстройки.

— Держать глаза на веревочках! — шутливо приободрил озябших сигнальщиков вахтенный офицер. Он знал, что уважают его в экипаже за морскую сноровку и веселый нрав. Когда, настроив гитару, Старков поднимался на бак плавбазы, вокруг него быстро собирались матросские посиделки. Особенно нравились морякам его собственные самодеятельные песни. В списках они ходили по всему флоту.

вполголоса замурлыкал было Старков, но тут же доклад по трансляции из радиолокационной рубки заставил его оборвать песню на полуслове:

— Цель справа тридцать, дистанция шестьдесят кабельтовых! Идет встречным курсом!

— Сигнальщики, наблюдать в правом секторе! — скомандовал вахтенный офицер.

Глазастый Орехов первым увидел клюющий носом на волне большой транспорт.

— Норвежский сухогруз, — доложил он. — Поворачивает влево!

«Идет на пересечку курса», — встревоженно подумал Старков, торопливо выбираясь на верхнюю площадку к репитеру гирокомпаса. Откинул стальную, похожую на солдатскую каску крышку, развернул в сторону чужого судна вертушку пеленгатора. Но белесая муть забивала оптику. Чертыхнувшись, он сдернул перчатку и попытался пальцами протереть окуляр. Все, что произошло дальше, лейтенант представлял себе смутно. Накатившийся вал вдруг резко накренил лодку, ноги Старкова потеряли опору, он ударился боком о низкое ограждение, с ходу перевалился через него и тяжело плюхнулся в волны. Жгучие струи ледяной воды полоснули по груди и спине, отяжелевшие сапоги колосниками потянули его в пучину.

Задыхаясь и отплевываясь, лейтенант с трудом выбрался на поверхность, сумел сбросить левый сапог. Судорожно хлебнув несколько глотков леденящего горло воздуха, снова скрылся под водой, начав схватку с правым. Когда вынырнул, держаться на воде стало легче. Отдышавшись, стянул с плеч разбухшую куртку, а на избавление от подбитых мехом штанов у него уже не хватило сил.

«Надо еще продержаться, хотя бы самую малость…» — билась в голове единственная мысль. На гребне волны вскинулось радужное пятно. Отчаянно шлепая руками по воде, он поплыл к спасательному кругу. Надев его на себя и ощутив спасительную опору, Старков расслабился, чувствуя, что начинает коченеть.

Пока он еще какие-то минуты был в сознании, в его мозгу калейдоскопными картинками возникали смутные видения: вспыхнул вдруг дымный и копотный от свежей листвы костер ночного, вокруг огня сгрудилась знакомая деревенская ребятня, а его зловредно вытолкнули прочь из теплого круга, сырой туман забирается под ситцевую рубашонку… Огромной свечой занялась скирда соломы на скотном дворе, багровый язык пламени, шипя, сопротивляется струям пожарных брандспойтов. Сергунька со своими дружками пляшет возле огненного займища, так что коробится от жара расстегнутый кожушок. Потом кто-то предательски пихает его в спину, и ледяная струя шлепко сбивает мальца с ног…

Очнулся лейтенант Старков в жарком липком поту. Не сразу сообразил, где он и что с ним. Потом понял, что лежит на горячей крышке дизеля, закутанный в овчинный тулуп. Во рту неприятно саднило, будто хлебнул неосторожно крутого кипятка.

— Ну что, оклемался, герой? — услышал он веселый голос лодочного врача. — Рассказывай, где и что болит.

— Жжет во рту, — просипел Сергей.

— Ты прости, дорогой, это я малость тебе навредил. Пытался влить тебе глоток спирта для жизненного тонуса, да ты его выплюнул. А вообще-то ты, старик, побил рекорд пребывания в ледяной воде. Почти двадцать минут бултыхался. Я теперь буду на твоем кувырке диссертацию защищать!

Он был неуемным весельчаком и балагуром, старший лейтенант медицинской службы Костя Володин. Старков попытался улыбнуться доктору, но кожа лица и губы не повиновались ему.

— Как я здесь оказался, Константин Мироныч?

— На дизеле? Мы тебя едва впихнули. Ох и тяжеленный ты, разъелся на автономных харчах!

— Я не о том. Как же меня из воды выволокли?

— Матрос обвязался шкертом, прыгнул в воду и прибуксировал тебя на спасательном круге к борту. А тут уже общими силами обоих на палубу подняли. Да вот и сам твой спаситель, легок на помине! — указал врач на зашедшего в отсек Славу Шлепакова. — С виду вовсе не богатырь, а десять минут в шуге бултыхался — и даже насморка не схватил!

— Я на гражданке моржом был, — засмущался матрос. — С восьми лет в секции зимнего плавания…

— Спасибо тебе, Славич! — прошептал Старков, пытаясь приподняться. — Будешь ты мне теперь на всю жизнь названым братом…

— Лежите, лежите, товарищ лейтенант! — испуганно замахал рукой Шлепаков. — Вам еще нельзя вставать.

— Верно он говорит. Рано тебе еще трепыхаться, — подтвердил Костя Володин.

Встал на ноги старший лейтенант Старков (новое звание он получил в госпитале) только через четыре долгих месяца. Скрутил его острый полиартрит. Лежал на койке с распухшими суставами, неуклюжий, как тяжелый водолаз. Две медсестры с трудом переворачивали его со спины на живот, чтобы сделать парафиновую ванну. Когда же опухоли спали и начали помаленьку сгибаться руки-ноги, Сергею пришлось заново учиться ходить.

Куда труднее было бы Сергею коротать немощные дни и бессонные ночи, если бы не было рядом товарищей. Часто навещал его веселый доктор Костя Володин, приводя с собой целые компании. Харчей приносили столько, что хватало на всю палату. А однажды, когда дело пошло на поправку, Слава Шлепаков явился с гитарой. Закостеневшими пальцами провел Сергей по сиротливо звякнувшим струнам, сказал горько:

— Кончился гитарист Старков…

— Что вы, товарищ старший лейтенант! Еще как будете наяривать! — успокоил его Слава. — А пока дайте я маленько побренчу.

Играл он неважнецки, это стало ясно по первым же аккордам, но матрос не смутился, склонив голову к грифу гитары, пропел:

— Спасибо, Славич! — растроганно положил ему руку на плечо Старков.

Потом была военно-врачебная комиссия. Он сидел перед столом, за которым переговаривались между собой несколько мужчин в белых халатах.

— Как вы себя чувствуете, старший лейтенант? — спросил один из них.

— Прекрасно, товарищ полковник! — чутьем угадав звание врача, ответил Старков.

— Прекрасно — это хорошо… — листая какие-то бумаги, ответил председатель комиссии. О его служебном положении Сергей тоже сразу догадался. — Только, дорогой мой, мы вынуждены списать вас с плавсостава.

— Почему списать? — вскочил со стула Старков, и колени его предательски хрустнули. — Я же совершенно здоров!

— Здоров — это хорошо, но у нас есть приказы…

— Приказы не стена для слепых!

— Чего вы бузите, больной? — вмешался начальник отделения, в котором лежал Сергей. — Если честно сказать, мы не надеялись, что у вас все так благополучно обойдется. И нечего переживать. Тысячи офицеров служат на берегу, и никто не считает себя обездоленным.

— Я все равно буду плавать! Вот посмотрите! — в отчаянии воскликнул Старков.

— Плавать — это хорошо, — улыбнулся ему председатель военно-врачебной комиссии. — Поднаберетесь силенок, приходите к нам снова годика через два-три. Поглядим, и чем черт не шутит, когда начальство спит…

Кадровики углядели в его личном деле диплом об окончании музыкального училища. Так он и оказался в должности начальника матросского клуба…

— Простите, Сережа, но вы ничуть не похожи на хворого!

— Вот этого, Карина, я пока не могу доказать эскулапам. Но я обязательно докажу.

— Я верю, что вы своего добьетесь, Сережа! Станете капитаном подводной лодки, самым лучшим капитаном на флоте. А я приеду вас снимать…

— Постараюсь оправдать ваши надежды, милая Карина…