В обеденный перерыв Анна Павловна Молчанова выкроила времечко, чтобы смахнуть пыль в квартире. Протерла зеленой бархаткой полированный секретер, любовно рассадила на нем растрепанных Светланкиных кукол. Любила внучка делать замысловатые прически из капроновых косичек своих молчаливых подружек. «Добру перукарню учинила доченька! — смеялся зять Богдан. — Быть тебе жиночьим майстером!» Как там гостится на Украине бабушкиной любимице? Трех недель не минуло с тех пор, как проводила Светланку с Татьяной к Чернобаям-старшим, а уже тоска свербит под сердцем. Неужто и вправду старость подкрадывается? Весной стукнуло пятьдесят четыре, нередко, расчесывая по утрам поредевшие волосы, находит в них скорбные серебряные паутинки. Да и памятью все чаще и чаще стала возвращаться в прошлое. Вчера вот мельком издалека увидела приехавших из Москвы киношников, и показался один из них похожим на давно сгинувшего из ее жизни, но не забытого человека… Вот уже и мерещиться стало невесть что.

Она быстро закончила уборку и поспешила на работу. Еще с той далекой поры, когда приходилось коротать одинокие дни и ночи, приноровилась она находить утешение на людях. Кто-то радостью с ней поделится, либо потешный анекдотец завернет, глядишь, и развеялось сумрачное настроение. Еще нравилось ей потихонечку и ненавязчиво порадеть о других. Об одном к случаю доброе словечко произнесет, другому в скучный казенный кабинет букетик цветов поставит либо забытую впопыхах форменную рубашку простирнет и повесит на место. Вот и теперь сумятит Анну Павловну новая забота: всем хорош ее молодой начальник, и статью взял, и умом, только мыкается на белом свете один-одинешенек. Найти бы Сереже, то бишь Сергею Ильичу, такую невесту, чтобы и оценила, и приветила, и обласкала…

Возле матросского клуба увидела Анна Павловна группу людей, то был Старков со вчерашними киношниками. Хотела прошмыгнуть мимо сторонкой, но старший лейтенант окликнул ее.

— Вот познакомьтесь, товарищи, — сказал он. — Это мой боевой заместитель Анна Павловна Молчанова.

Но она не заметила деликатных кивков и улыбок. Растерянно замерев на месте, она пристально смотрела на одного из приезжих. Затем неуверенно приблизилась к нему.

— Василий… Фомич? Шапкин? Или я ошибаюсь?

— Верно… моя фамилия Шапкин… — недоуменно пробормотал помощник режиссера.

— Значит, не обозналась. А меня не узнаете? Неужели я так сильно изменилась?

Растирая ладонью нервно дернувшуюся щеку, Шапкин умоляюще, словно ища у них защиты, глядел на своих соседей. Те тоже настороженно замолкли, чувствуя, что на их глазах происходит нечто необычное.

— Анюта, ты? — наконец сдавленным голосом произнес помреж.

— Она самая, Вася-Василек…

— Да тут, оказывается, встреча старых друзей, — первой из свидетелей спохватилась Карина Ферзева. — Давайте не будем им мешать, товарищи.

— Понятливая девушка, — глядя вслед уходящим, вздохнула Молчанова, потом снова повернулась к Шапкину: — Сколько лет, сколько зим прошло, Вася-Василек!

— Давненько нас судьба развела, Анюта…

— Подумать только, целая жизнь пролетела… Только ты вот нисколечко не постарел.

— Только шашель добра молодца побил.

— Семьей-то обзавелся?

— Не век же самому себе носки стирать, — желчно усмехнулся Шапкин.

— И наследники есть?

— Сына вырастил. Вымахал парнище на полголовы выше меня. В армии служит.

— Счастливый ты, Вася-Василек…

— Ну да, хлебанул счастья пригоршнями… Сама-то замужем?

— Осталась в старых девах, Вася, — с наигранной бодростью хохотнула Анна Павловна. — Лучше тебя никого не нашла, а хуже не захотела.

— Так я и поверил, — совсем успокаиваясь, усмехнулся Шапкин.

— Верь — не верь, теперь уже все равно. Прошлого не вернуть…

— В этом ты права, Аннушка. Того, что неладом вышло, уже не переделаешь.

— Супружницу-то там, в Севастополе, выбрал?

— В Ленинграде. После войны я еще десять лет бобылем скитался.

— Вот уж не подумала бы. Очень уж ты до нашей сестры охоч был!

— Молодо-зелено, Анна. Ценил лишь то, что под боком имел. — Василий Фомич достал сигареты, покрутив пачку в руках, снова сунул в карман. — Оттого не только чужие, но и свою собственную жизнь исковеркал. Себе-то поделом, а вот других жаль…

— Больно ты суров к себе, Вася, — вздохнула Анна Павловна. — Передо мной не смущайся, я ни на что не в обиде. Дело житейское: с глаз долой, из сердца вон! Не я первая, не я последняя.

Василий Фомич замолчал, огляделся по сторонам, заметив поодаль скамейку, предложил:

— Может, присядем, Анюта? В ногах правды нет…

— Присядем, Вася.

Над их головами, соприкасаясь кронами, шелестели мелкими листочками две темнокорые и юные заполярные березки, точь-в-точь такие, какими были они сами в ту далекую военную пору. Должно быть, мысль эта пришла к обоим пожилым людям одновременно, они посмотрели сначала на деревца, затем друг на друга и грустно улыбнулись.

— Расскажи о себе, Вася. Как все эти годы жил, чем занимался?

— Скучная эта история, Анюта. Множество краев я исколесил, подолгу нигде не задерживался, много дел переменил, но такого, чтобы по душе пришлось, так и не нашел.

— Но ты же на свою шахту собирался вернуться. Помню, ты же себя потомственным шахтером величал.

— После войны я совсем другим стал, Анюта. Шахта меня такого не приняла бы…

— Мудрено ты рассуждаешь, Вася. Мне этого не понять. Но коль охоты нет, не говори…

И может, одной только Анне Павловне, а возможно, обоим сразу припомнилась смурая и неуютная матросская столовая с подслеповатыми лампочками в проволочных плафонах, насквозь пропахшая неистребимым запахом флотских щей. У одной из стен ярусами вздыблены обеденные столы и длинные дощатые скамьи, возле двери в раздаточную пристроился со своими пюпитрами бербазовский духовой оркестр.

1 мая 1943 года… Анюта надела тогда единственное свое крепдешиновое платье, повязала на худенькую шею цветастую газовую косынку, она купила ее у английского матроса, когда была в командировке в Мурманске. На ногах форменные черные тупоносые ботинки с широким каблуком.

— Ох какая ты у меня сегодня раскрасавица, Нюрка! — всплеснула руками сердечная подружка Ольга. — С тобой и на танцы идти боязно. Только косу короной не накручивай, а по плечам распусти. Помнишь, как в песне:

— Да ну тебя, сорока! — смущенно обмахнулась Анюта.

К столовой они не шли, а летели, перепархивая через гранитные булыжники, умудрились не запылить начищенную дегтярным гуталином обувь.

В обеденном зале стоял разноголосый гомон, кое-где тянулись к потолку синеватые струйки махорочного дымка, нарушая запрет, кое-кто из краснофлотцев покуривал в рукав. Среди других заметно выделялись подводники — орденами и медалями на кителях и форменках. Зато женщин было совсем мало. Анюта с Ольгой подошли к знакомым бербазовским девчатам и не успели даже отдышаться, как грянул вальс.

Девчат мгновенно расхватали. Анюта очутилась в крепких объятиях кареглазого, скуластенького и улыбчивого старшего лейтенанта, который закружил ее так, что худо стало голове.

— Меня Костей зовут! — перекричал грохочущий оркестр ладный ее кавалер. — А вас как?

— Обыкновенно — Нюрой!

— Аннушкой, значит! Аннушка, Аннушка, Аннушка-подружка, сколько мы с тобою провели минут!.. Помните, такую песню Леонид Утесов до войны пел?

Она отрицательно покрутила головой, опустила глаза, стесняясь этого ловкого, красивого моряка. «Пригож, да не моего поля ягода, — думала с грустинкой. — Куда мне с моей семилеткой да в командирские сударки…» — К новому величанию командиров — офицеры, появившемуся совсем недавно, в заполярном гарнизоне пока еще не привыкли.

Анюта даже обрадовалась, когда на следующий танец, опередив бойкого старшего лейтенанта, ее пригласил худощавый русоволосый старшина второй статьи с орденом Красного Знамени на груди.

Этот партнер танцевал молча, плотно сомкнув тонкие губы, так что рот превратился в розоватую полоску. Несколько раз наступил ей на носки полуботинок, но не извинялся, а только отчаянно тряс головой. «Тоже мне, танцор берложный…» — потихоньку злилась Анюта.

Старшина не проводил ее к прежнему месту, а увел в противоположный угол зала и тут только заговорил:

— Не пара тебе, девка, этот хлыщ старлей… — процедил он сквозь зубы.

— А твое какое дело? — грубостью на грубость ответила Анюта. — Или я тебе чего должна?

— Мне ты ничего не должна, но и ему нужна только для того самого…

Она едва утерпела и не отвесила нахалу звонкую затрещину лишь потому, что обезоружил ее необычный, с какой-то печалинкой взгляд старшины. Как-то не по себе стало ей от этого внимательного взгляда.

— Я смотрю, куда же вы, Аннушка, запропастились! — приветливо улыбался подходивший к ним кареглазый Костя. Увидел рядом с ней старшину, осекся: — Так это ты, Василь, девушку умыкнул?

— Как видите, — неприветливо буркнул тот. В этот момент снова заиграл оркестр, и дирижер объявил дамский танец. Анюта кивком пригласила соседа.

Почувствовала, как вздрогнула его рука над ее ладонью, как благодарно ожили глаза старшины. Так и протанцевала с ним весь праздничный вечер, а старший лейтенант Шлепаков больше к ним не подошел. Впрочем, фамилию его Аннушка узнала позднее.

Вася Шапкин провожал ее домой, подруга Ольга приотстала где-то с веселым своим ухажером, кудрявым мичманом Севой. И тут Вася неожиданно разговорился, поделился своей бедой: мать с младшим братишкой остались под немцем в Донецкой области, может, уже сгинули, оставив его одного-одинешенького на этом свете.

Анюта сама рано познала сиротскую долю, воспитывалась в семье дядьки, где ее хотя и не обижали, но и не шибко холили. Хлебнула досыта всякой деревенской работенки: чуть свет коровушку подои, поросям барды налей, скотинку в стадо выпроводи и хлев после нее прибери. С той поры и поселилась близко к сердцу жалость ко всем, кого обездолила судьба. Даже мимо тощей бездомной собачонки не могла пройти равнодушно.

Вот и тогда захотелось Анюте приласкать угрюмого парня, согреть его заледеневшую до срока душу. И сама не заметила, как полюбила присушливой первой любовью.

Но быстро пришел конец их редким свиданкам. Подводная лодка ушла в боевой поход, и не у кого было справить весточку о милом дружке. А тут еще зашелестел по базе из уст в ушко темный слушок, что погубили фашистские охотники одну из наших «малюток», но какую — никто не знал. «Нет, не может быть! Жив Вася-Василек, чую, что жив!» — противилось Анютино сердечко. И верно, воротился вскоре домой старшина Василий Шапкин, исхудавший до того, что проглядывали скулы сквозь натянувшуюся кожу. Ничего не отвечал на ее расспросы, лишь досадливо хмурился. Сообразила, что несладко было ему там, в стылой пучине, между жизнью и смертью. Поняла его состояние и еще пуще пожалела…

Так минул год тоскливых ожиданий и радостных встреч. Уже покатилась назад с горы проклятущая война. Реже стали наведываться в губу Пойменную фашистские самолеты, от бомб которых синь-порохом занимались старые деревянные дома. Успела и Анютин барак спалить шальная зажигалка, оставив ее в одном ситцевом платьишке да в стеганой телогрейке. Но не горевали в ту пору о сгинувшем скарбе, только бы уцелеть, а добро — дело наживное. Радовались близкому концу военного лихолетья, который уже просвечивался первым долгожданным лучиком солнца после долгой полярной ночи.

Неизбывен в памяти и тот день, когда пришла из последнего похода Васина лодка. Анюта выбежала на утес, где уже сгрудилась горстка командирских жен, и видела, как швартовалась к санитарному пирсу «малютка» с искореженной надстройкой, оборванной напрочь антенной. С захолонувшим сердцем провожала взглядом носилки с закутанным в одеяло человеком, которые осторожно снесли по трапу на причал. После узнала, что тяжело ранило штурмана старшего лейтенанта Шлепакова, того самого кареглазого Костю, что приглашал ее на танец в праздничный вечер и ласково называл Аннушкой.

Несколько дней стояла лодка в базе, а Вася все не приходил. Потом заявился среди ночи угрюмей обычного. Не таял в жарких ее объятиях, курил одну за другой махорочные папиросы.

«Что с тобой, Васенька?» — спросила она.

«Худо мне, Анюта, ох как худо!» — ответил почти со стоном. И ничего больше не сумела она добиться.

А два месяца спустя проводила суженого на Черноморский флот. Думала, ненадолго расстаются, а оказалось, что навсегда…

— Парня моего не хочешь поглядеть, Анюта? — прервал затянувшееся молчание Шапкин. Достал из кармана бумажник, вынул из него фотографию. — Ишь, какого орла вырастил! — сказал с гордостью.

— Славный мальчишечка, — разглядывая снимок, улыбнулась Анна Павловна. — Губы тонкие, твои, Вася, брови тоже, как у тебя, вразлет, а вот глаза, верно, мамкины.

— От девок отбою нет. Сами в невесты набиваются.

— И этим в тебя пошел. Что ж, в Москве женихов не хватает? Пускай девчата к нам на Север едут, здесь не заневестишься, — говорила с усмешкой, грустно думая про себя: «А ведь могли у этого парня быть и мои глаза…» — Сам-то на ком женат, Вася? Верно, на артистке?

— На врачихе. Женился по необходимости: ленинградская прописка потребовалась. Потом обменяли квартиру на Москву.

— В народе говорят: стерпится — слюбится. Привычка, она, Вася, счастье заменяет.

— Только невкусная замена, вроде ячменного кофе. А жену я два года назад похоронил.

— Бедная женщина… Ей бы теперь только жить да радоваться. К нам-то надолго в гости?

— Нагостился уже. Уйду обратно с первым рейсовым катером.

— Чего же так?

— Всю жизнь не люблю ждать да догонять. Пусть моя начальница одна тут ума набирается, — язвительно усмехнулся Шапкин.

— Чем она тебе так насолила, Вася?

— Характером не сошлись, — поднялся со скамьи Шапкин. — А если по правде сказать, надоело мне у кого попало в шестерках бегать…