Старшего матроса Вячеслава Шлепакова временно определили вестовым в кают-компанию. Но без офицеров с подводных лодок она почти пустовала, потому большую часть времени проводил Слава на камбузе. Бербазовские повара, а по-флотски — коки, готовили вчетверо меньше обычного, заполняя свободное время байками.

Занятнее всех говорил шеф-повар Савелий Лукич Белобров, ветеран части. Он был когда-то мичманом, потом, отслужив положенный срок, ушел в запас и остался работать в столовой по вольному найму.

— Вот ты, юный друг, — хитровато глянул он на Славу, — сумеешь, к примеру, приготовить хинкали?

— Мы его в учебном отряде по грузинской кухне проходили.

— Пройти одно, а состряпать совсем другое… А вот нас в войну, да и в первые мирные годы не очень-то просвещали. Тогда все месячное меню на пальцах можно было пересчитать… И довелось мне однажды жутко оконфузиться! — Чувствовалось, с удовольствием вспоминал Лукич о молодых своих годах, даже в глазах пряталась лукавая смешинка. — Помню, году, кажется, в сорок шестом, пожаловал сюда к нам сам морской нарком. Поручили, значится, мне сготовить для него эти самые хинкали, а я о таком занятном блюде слыхом не слыхивал. Выдал мне начпрод рецепт из кулинарной книги, держу его перед глазами, а самого мандраж берет: как бы чего не перепутать. И учудил-таки со страху: бухнул в мясной фарш вместо красного перца горсть томатного порошка. А попробовать не сообразил. Даже перекрестился, когда поволокли мою стряпню знатному гостю. А чуть погодя примчался на камбуз дежурный, брови на лбу. «Пошли, — говорит, — тебя начальство требует!» Захолонуло у меня все внутри, выхожу в зал сам не свой, а навстречу мне из-за стола адмирал поднимается. Высокий, моложавый, только виски чуток закуржавлены. Улыбается мне и спрашивает: «Это вы, товарищ мичман, хинкали приготовили? Только каким образом вы узнали, что мне врач все острое категорически запретил?»

— Повезло тебе, Лукич! — воскликнул, смеясь, один из коков. — А я вот недавно грибной суп пересолил, так начпрод медведем рявкнул: «За ваш счет спишу в отходы!»

В раздаточную заглянула официантка.

— Подь на место, Слава, — сказала она. — Там начальник клуба гостей кормить привел.

Шлепаков поспешил в кают-компанию. Поздоровался со старшим лейтенантом и киношниками. Подал им обеденное меню.

— Нам, Славич, борща флотского со дна погуще! — шутливо распорядился Старков. — А на второе тащи, что повкусней!

— Слышь-ка, сынок, — окликнул вестового шеф-повар, когда тот снова появился возле раздаточной. — Спроси вон у того сивого мужика, что справа сидит, не Шапкин ли его фамилия?

— Он и есть Шапкин Василий Фомич. Я еще вчера с ним познакомился. А что?

— Так он же с батькой твоим на одной «малютке» плавал! Сигнальцом у них был.

— Не может быть, Савелий Лукич! Вы чего-то ошибаетесь. Я с ним уже говорил на эту тему.

— Верно я говорю, сынок. Сигнальца этого я очинно даже хорошо знал. Приятельствовали, а жена моя, Ольга Ивановна, когда-то с его подружкой в одном бараке проживала. Сейчас я халат и колпак скину, выйду в зал с ним покалякать.

Шеф-повар появился в кают-компании, когда гости заканчивали трапезу. Остановился возле стола, кивком поприветствовал всех сидящих, потом обратился к Шапкину:

— Ну здравствуй, что ли, Василь!

Тот удивлено вскинул голову.

— Не узнаешь, стал быть, давнишних приятелей? Савелий я, Белобров.

— Неужели Сева? — приподнялся со стула Шапкин. — Куда же кудри твои подевались?

— Кудрями моими жена подушку набила, — провел рукой по лысой макушке шеф-повар. — Придется у тебя на развод позычить. Ты что же это, моряк, как сквозь землю провалился? Твои кореша уже несколько раз тут собирались. В последний раз на тридцатилетие Победы приезжали. А о тебе по-разному толковали: одни говорили, что загинул ты на рыбном промысле, другие, будто срок ты получил и загремел в края отдаленные…

— Враки все это, — поспешно ответил Шапкин. — Просто дела замордовали. — Он заметил, что стоящий неподалеку Слава Шлепаков прислушивается к разговору. — Мы с тобой, Сева, обязательно встретимся и как следует побеседуем. Вечерком. Согласен?

— Я в девятнадцать сдаю смену, Василь. Тогда и айда ко мне домой! Ольга Ивановна ужасть как обрадуется. Ты знаешь, она мне двойню родила. Сына и дочку. Взрослые уже, в Ленинграде учатся.

— Хорошо, Сева, после обо всем переговорим.

— А ты знаешь, Василь, что Аннушка тоже здесь? — не унимался Белобров.

— Знаю, Сева. Виделись уже. Ты меня извини, у нас тут дел невпроворот.

— Так мы тебя ждем, Василь! — наконец откланялся шеф-повар. — Ольга Ивановна плов по-узбекски заделает. Пальчики оближешь!

— Приду, Сева, обязательно приду.

«На какой ляд я гостевать согласился? — досадовал Шапкин у себя в гостиничном номере. — Весь вечер придется то мусолить, о чем и вспоминать не хочется». Он достал из дорожного портфеля припасенную на всякий случай бутылку армянского коньяка, завернул ее в газету. Повязал на шею пестрый галстук, презрительно глянул на свое отражение в зеркале и хлопнул дверью.

Белобровы жили в осанистом кирпичном доме, который отличался от столичного лишь тем, что в просторном подъезде Шапкин не увидел лифта. Пришлось подниматься по обшарпанным ступеням бетонной лестницы. На площадке четыре обитые разноцветным дерматином двери с кнопками электрических звонков за косяками. Невольно припомнилось Шапкину, что в двери бараков стучали что есть силы кулаками, а то и каблуками кованых сапог.

Хозяева встретили гостя в тесноватой прихожей. Располневшая тугощекая женщина — разве признаешь в ней худенькую, словно камышинка, хохотушку Оленьку? — звонко чмокнула Шапкина в губы.

— Ох, Васенька, ты ли это? Уж не думала, что придется свидеться… — Она смахнула слезу с ресниц, шепнула на ушко: — Нюра-то тоже обещала быть.

«Этого еще не хватало», — расстроенно подумал Шапкин, но пришлось молча кивнуть в знак согласия.

Савелий Лукич вырядился в праздничный пиджак с тремя рядами орденских ленточек возле левого лацкана.

— А ты почему награды свои не носишь? — спросил он гостя. — У тебя, я помню, даже боевой орден был?

Шапкин неопределенно передернул плечами.

— Я тоже не носил, только как-то услышал по радио хорошую песню, а в ней слова: «Фронтовики, наденьте ордена!» В тот же день заказал новую колодку, А из всех наград мне вот эта самая дорогая, — тронул рукой Белобров голубую ленточку с зеленой полоской посредине. — За оборону Заполярья. В этой медали молодость наша, Василь.

— Где она теперь, эта молодость? — усмехнулся Шапкин.

— Лично у меня вот здесь, — приложил ладонь к груди, там, где сердце, Савелий Лукич. — Все боевые товарищи в моей памяти рядом стоят — и живые и мертвые. О командире-то своем, Илье Ефимовиче Марусевиче, слыхал? Жаль его, отчаянной храбрости был моряк, всю войну прошел — уцелел, а тут — в автомобильной катастрофе…

Он провел гостя к накрытому столу.

— Садись, Василь, и давай с тобой вдвоем опрокинем по махонькой за то, что довелось нам пережить и чтобы не выпало такого на веку нашим детям! А ты знаешь, что тот паренек — матросик, который вас обслуживал в столовой, сынок вашего штурмана Кости Шлепакова?

— Знаю, Лукич. Еще на катере с первого взгляда узнал.

— Тогда чего ж ты ему башку дуришь, не признаешься?

— Не жаловали мы с его отцом друг дружку, потому и не хочу старое бередить.

— Это из-за Аннушки, что ли?

— И из-за нее тоже…

В прихожей раздался длинный звонок.

— А вот, кажись, и она сама, легка на помине, — всполошился хозяин.

В гостиную бочком вошла Анна Павловна, а вслед за нею могучего сложения молодой мужчина.

— Туточки и мы с любимой тещей! — пробасил он. — Здоровеньки булы, хозяева и дорогие гости!

— Познакомься, Василь, с Нептуновым племянником Богданом Марковичем Чернобаем, зятьком нашей Аннушки, — представил богатыря Савелий Лукич.

Шапкин с ядовитой усмешкой глянул на принаряженную комендантшу: вот тебе «лучше не нашла, а хуже не захотела». На душе у него даже чуточку полегчало.

А Чернобай, с шумом отодвинув стул, поднял свою рюмку.

— Я хочу сказать тост за сидящих тут двух ветеранов, которые выстояли в самое лютое время…

— Почему двоих? — перебила его хозяйка. — А разве мы с Нюрой не под теми же немецкими бомбами в щелях сидели?

— Тогда поправляюсь: за всех ветеранов, которыми мы гордимся и чьи дела продолжаем! Живите долго!.. Теща мне рассказала, что вы бывший подводник, — придвинулся он к Шапкину. — Я тоже люто хотел на лодку попасть, да не взяли. В люк, сказали, не пролезу. Послали в школу водолазов, и там самая большая резиновая рубаха маломеркой оказалась. Пришлось на заказ изготавливать! — громко рассмеялся Чернобай.

Но Шапкин почти не слушал его, занятый собственными мыслями. «Зачем я здесь? — думал он. — У каждого из них своя судьба, и нет в ней для меня даже пустячного места. И что мне самому до их радостей, их забот, их зятьев, невесток, внуков?»

Погруженный в размышления, не замечал он, как из дверей, ведущих на кухню, внимательно смотрит на него хозяйка…

А Ольга Ивановна с доброй грустинкой вспоминала, что серьезный, неразговорчивый подводник нравился ей куда больше собственного ухажера — языкатого кудрявого мичмана, только в далекой северной губе даже девчата жили по неписаному флотскому закону: поперек курса у подружки не болтаться. Да и видела: крепко любят друг друга Василь с Нюрой.

— Почто вы не распишетесь? — спрашивала подругу.

— А зачем? — улыбалась та в ответ. — Мы и без загса муж и жена.

— Какая-то несерьезная ты, Нюра, навроде моего Савелия, — серчала Ольга.

Втроем, Сева тоже увязался, провожали Василия на мурманском вокзале. Заприметила тогда, что как-то неласково простился Василий с Нюрой, какая-то отрешенность была у него в глазах. «Не к добру это», — подумалось Ольге. И словно в воду глядела: не дождалась подружка письма с Черного моря. Нашел, видать, Василий другую кралю.

Нюра поначалу все на что-то надеялась, даже на ее с Савелием свадьбе веселой была, будто сама невестилась. А потом, когда надежды рухнули, рассчиталась и уехала на родину. Переписка у подружек сама собой прекратилась, и без того забот-хлопот было вдосталь. Ольга все переживала, что не заводятся у них с Савелием дети, даже несколько раз на грязелечебный курорт ездила. Зато в тридцать лет родила ошалевшему от радости мужу двойню. Да еще, словно по заказу, дочь и сына. А тут вскоре подружка юности снова объявилась в здешних краях, и не одна, а с девочкой-трехлеткой. Правда, выяснилось вскоре, что малышка доводится Нюре племяшкой. Взяла на воспитание у рано овдовевшей многодетной сестры. Пестовала Нюра девчушку другим на зависть. Без обид вырастила, образование дала и замуж выдала за порядочного человека. Богдан Маркович ее в самом деле на руках носит. Сгребет в охапку у всего честного народа на виду и шагает через лужи в осеннюю распутицу. Танюшка же только ножками в белых туфельках подрыгивает.

И все-таки частенько брала Ольгу Ивановну за сердце обида на горемычную Нюрину бабью судьбу. Чего втемяшился ей в голову тот непутевый молчун? Так и прожила всю молодость ни вдовой, ни мужней женой, а ведь не раз приличные мужики сватались. Да и сейчас еще пригожа, с виду пятидесяти не дашь…

— Чего ты, Богдан Маркович, над пустой рюмашкой-то соловеешь? — спросил хозяин, беря в руки графинчик.

— Будя, Савелий Лукич, — прикрыл стопку ладонью Чернобай. — Я свою наркомовскую норму принял.

— Не уговаривай его, Сева, — добродушно усмехнулась Анна Павловна. — Все равно больше не станет.

— Слух о тебе, парень, идет, что вскорости к новому ордену представят. Эдак ты нас, фронтовиков, перещеголяешь!

— А вы слух не повторяйте вслух, Савелий Лукич. Слухи распускают злые духи!

Шапкину пришлось провожать Анну Павловну до самого ее дома. Хитрый зятек, улучив момент, улизнул за ближний угол.

— Чего ж ты с мужем не ужилась, Анюта? — не выдержав искушения, спросил Василий Фомич. — Или обижал он тебя?

— Я не соврала, Вася, — грустно улыбнулась она. — Замужем я действительно не была. Танюшка — моя воспитанница. Старшей сестры Арины дочка.

— Прости, что нехорошо подумал о тебе, Анюта.

— Я тоже за эти годы всякое передумала. Одного я никак не могла в толк взять, пошто ты мне все прямо перед отъездом не сказал, зачем надежду во мне оставил?

— Да не от тебя я тогда бежал, Анюта! — ожесточенно воскликнул Шапкин. — От себя самого бежал!

— Опять мудрено говоришь, Вася, понять тебя трудно. Только вижу я, надломилось в твоей душе что-то, совсем не тот ты, не прежний…

— Того, что было, не вернуть, Анюта.

— Это верно. Ты извини, в гости тебя не приглашаю. Спокойной ночи.