«Куда же запропастился этот шалавый плясун», — досадовал старший лейтенант Сергей Старков, ежась в легком кительке на пронизывающем утреннем ветру. Который раз выходил он из уютной и теплой рубки дежурного по причалу, но рейсового катера все не было. «Плясуном» катер прозвали за неуклюжее отыгрывание на прибойной зыби. Устоять тогда на его широкой палубе можно было лишь уцепясь за поручни. Другое свое прозвище — «шалавый» — рейсовик получил за то, что из-за капризной северной погоды частенько отстаивался на полпути в закрытой бухточке под мысом Игольным, а здесь, в губе Пойменной, маялись ожиданием те, кому выпало встречать родных и знакомых.

Вчера под вечер в кабинете Старкова раздался звонок.

— Встречай утренним рейсом гостей, начальник клуба, — веселым голосом сообщил знакомый работник политотдела.

— Каких гостей? — не понял Сергей.

— Киношников, — пояснил политотделец. — Будут что-то у нас снимать, а ты назначаешься их куратором. Между прочим, старшая у них женщина…

Старков без особого энтузиазма воспринял команду политического отдела.

А среди ночи по коридорам офицерского общежития забухали тяжелые сапоги посыльных. Был объявлен экстренный сбор, и подводные лодки одна за другой вышли в море.

Сейчас Старков поглядывал на непривычно пустынные пирсы и недоумевал, почему киногруппа все-таки выехала в Пойменную.

— Подал голос мичман Лобанов, товарищ старший лейтенант! — выглянул из рубки дежурный. — Минут через тридцать пришлепает!

В самом деле, через полчаса рейсовый катер, приплясывая, подошел к берегу, ерзанул мокрой скулой по привальному брусу деревянного причала.

Первой простучала каблучками по сходне высокая стройная женщина в ярко-оранжевой куртке с наброшенным на голову капюшоном. По ее указанию так же пестро одетые люди стали выносить с катера какие-то разнокалиберные ящики.

— Начальник матросского клуба старший лейтенант Старков, — представился Сергей. — Назначен вашим куратором.

— Ферзева Карина Яковлевна, — отбросив за спину капюшон и пригладив коротко стриженные волосы, сказала приезжая. — Я кинорежиссер, а вот он — мой помощник, — кивком указала на простоволосого седого мужчину.

— Шапкин Василий Фомич, — назвался тот.

— Я не предполагал, что у вас так много будет груза, — глянув на груду ящиков и чемоданов, растерянно пробормотал Старков. — Сейчас машину организую… — И заторопился в рубку к телефону.

— Где же эти самые ваши подлодки, Василь Фомич? — озирая пустынную бухту, спросила Ферзева.

— Этот вопрос вы задайте куратору, — ответил помреж, не отрывая взгляда от серых скал, кольцом обступивших побережье.

Последний самый увесистый ящик киношникам подсобил вынести одетый в бушлат худощавый матрос. Опустил на землю свой угол и тоже озадаченно посмотрел на сиротливо притихшие пирсы. «Вот те на!» — удивленно присвистнул он.

— Ты-то каким ветром, Славич? — спросил матроса подошедший Старков.

— Был на двухдневных сборах коков, товарищ старший лейтенант. — И, понизив голос, спросил: — Наши-то надолго ушли?

— Не знаю, — так же шепотом ответил ему Старков.

— Что же мне теперь делать?

— Переговорю о тебе с командиром береговой базы… Поехали в кэчевскую гостиницу, — скомандовал старший лейтенант шоферу. — Это совсем рядом, сразу за КПП, — пояснил он приезжим.

— Разместимся и сразу за дело, — сказала своим помощникам Ферзева. — Нам за неделю надо горы своротить…

— Гор у нас хватает, — усмехнулся Старков. — А вот снимать вам пока некого. Лодки нынче ночью ушли в море.

— Что это за порядочки? — привстала на своем сиденье Ферзева. — У нас же план, жесткие сроки! Ведь была заранее телеграмма из Госкино!

— Копию телеграммы надо было посылать в Вашингтон. Просить, чтобы американцы со своими союзниками из НАТО не затевали учения возле Скандинавии.

— Нас не касается, кто чего затеял! Это просто возмутительно, товарищ куратор! Ехали к черту на кулички, чтобы оперативно снять ролик для телевидения, и на тебе…

— Вас, может, и не касается, зато нас вот так! — провел ребром ладони по горлу Старков. — Быть всегда начеку — это наша работа.

— Все равно нашу лодку надо вернуть! — тоном, не терпящим возражений, воскликнула Ферзева. — Неужели там без нее не справятся? — Щеки женщины раскраснелись от возбуждения. — Вы это можете сделать, товарищ куратор?

— Вы меня путаете с командующим флотом, товарищ режиссер, — сыронизировал Старков. — А я всего-навсего начальник матросского клуба.

— Нам все равно, кто вы есть! Но если по вашей милости будет сорван государственный заказ, вы за это ответите!

— Зря вы шумите на старлея, Карина Яковлевна, — вмешался до того молчавший помощник режиссера Шапкин. — Он и вправду этого не решает…

— Тогда на кой ляд нам такой куратор?.. Ну хорошо, — после недолгого раздумья сказала она. — Устроимся в гостинице, и вы отведете меня к своему начальству.

— Простите за откровенность, Карина Яковлевна, но моему начальству сейчас не до вас.

— Тогда научите, молодой человек, как мне позвонить своему начальству, — язвительно прищурилась она. — Может, мое воздействует на ваше.

— В Москву? Только через штабной коммутатор. — Старков с любопытством поглядывал на сердитую киношницу. Вприкидку он дал ей лет двадцать пять. Еще на причале он оценил ее большие с зеленоватым отливом глаза и заметил, что обручального кольца у нее нет.

Скрипнув тормозами, «рафик» остановился возле пятиэтажного каменного здания с двумя колоннами у парадного входа. Ящики и чемоданы перекочевали из машины в вестибюль. Спросив разрешение, шофер уехал.

— Почему вы отпустили машину? — спросила Ферзева.

— Она нам пока не потребуется. Самые длинные концы здесь не больше километра, — ответил Старков.

Карина в первый раз окинула его внимательным оценивающим взглядом. Старков пригасил в уголках рта усмешку и спокойно выдержал этот взгляд. Он знал, что нравится женщинам. Рост — метр восемьдесят, широкие, развитые культуризмом плечи, нос не картошкой и губы не сковородником.

— Типаж почти классический, — усмехнулась она. — Ну что ж, ведите меня в штаб, товарищ куратор!

— Зовите меня лучше Сергеем Ильичом… Славич, ты побудь здесь с товарищами, — сказал он матросу. — Мы скоро вернемся.

— Понял, Сергей Ильич, — откликнулся исполнительный паренек. Присел на один из зеленых, обитых металлическими полосами ящиков, задумался. Внезапный уход подводной лодки его огорчил. Придется теперь ждать ее возвращения на береговой базе. А вдруг, на его счастье, подвернется оказия? Иначе Евсеичу, так он любовно называл старшего кока, своего начальника, доведется хлебнуть лиха…

— Чего приуныл, сынок? — возвратил его к действительности хрипловатый голос. Рядом стоял пожилой, с иссеченным морщинами лицом помощник режиссера. — Звать-то тебя как?

— Вячеславом, а короче — Славой.

— А моего сына Иваном кличут, — добро улыбнулся Шапкин, присаживаясь рядом с матросом. — Тоже служит. Попал в Воздушно-десантные войска. Боюсь за него — ведь каждый день со смертью в прятки играет…

— Почему со смертью? Войны пока нет, а техника сейчас надежная, — возразил ему Слава.

— Надежная-то она надежная, да вот люди при ней всякие. Один, к примеру, парашют не тем ладом сложил — а от другого потом костей не соберут…

— Люди теперь все грамотные, со средним образованием.

— Лицом к лицу со смертью и с высшим лазаря поют…

— Какие-то у вас странные слова, дядя, Вы случайно не из дьячков?

— Я случайно из коногонов.

— Это кто еще такие?

— Мой отец в шахте породу из штреков вывозил. На слепой коняге… Картину «Большая жизнь» не приходилось смотреть? Там еще Андреев с Алейниковым играют. И песню такую поют: «Гудок пронзительный разнесся, народ бежит густой толпой. А молодова коногона несут с разбитой головой…» — жиденьким баском пропел Шапкин.

— Нет, не видел, дядя.

— Меня Василием Фомичом зовут. Ты сам-то кем на лодке служишь?

— Коком, — с нарочитым вызовом ответил матрос.

— Стряпуном, стало быть. Недосол на столе, пересол на холке. Вкусный харч — залог здоровья, портач-кок — отец язвы желудка.

— Вы, наверно, тоже когда-то на флоте служили? — спросил Слава, заметив синенький якорек, выколотый на запястье соседа.

— Было дело, — неохотно ответил на его вопрос Шапкин, в свою очередь, исподлобья приглядываясь к матросу. Помреж еще на рейсовом катере приметил этого молодого морячка, от пытливого взгляда коричневых глаз которого ему стало как-то не по себе.

— Где же вы, если не секрет, плавали?

— Отсюда… — Киношник запнулся, но тут же продолжил: — Из этого коридора не видать.

— А мой отец здесь, на Северном флоте, воевал. На подводной лодке Героя Советского Союза Марусевича. Слышали о таком? У нас в комнате боевой славы есть большой его портрет. Настоящий морской волк: грудь в орденах, борода колечками. На войне уцелел, а погиб нелепо и обидно: пьяный шофер на самосвале врезался в его «Волгу»…

— Марусевич погиб? — Шапкин даже привстал с ящика.

— В позапрошлом году. Отец летал на его похороны. А вы разве тоже знали Марусевича?

— Его каждый моряк знал…

— Мой отец плавал с ним на «малютке» штурманом.

«Ясно уже мне, чей ты сын. Слава-Вячеслав, — с трудом оторвав взгляд от смугловатого лица матроса, подумал помощник режиссера. — И глаза те же самые, колючие, и нос такой же широкий, приплюснутый. — Он вспомнил, как раздувались в гневе закрылки такого же носа. — Вот и началось то, чего опасался, когда согласился сюда поехать…»

— Извини, корешок, устал я с дальней дороги. Старость — не радость. Пойду на койке поваляюсь, пока моя шефиня с начальством объясняется.

Поднявшись по щербатой лестнице в отведенный ему номерок, Шапкин задернул наглухо темные шторы единственного окна, прямо в чем был прилег на нерасстеленную кровать…

Воспоминания приливной волной нахлынули еще в поезде, когда за окном вагона показались лесистые склоны Хибин, такие же величественные, как и три с лишним десятилетия назад. Потом рельсы зазмеились вдоль берега причудливого озера Имандра, до того знакомого, что Шапкин невольно тронул пальцами себя за плечо, словно хотел нащупать там погон со старшинскими лычками.

Не выдержав наваждения, ушел из тамбура в свое купе, забрался на верхнюю полку и попытался заснуть. Но забытье не приходило, а перед мысленным взором одна за другой появлялись картины давно минувших дней. В туманной утренней дымке представился мурманский вокзал, невысокая худенькая девушка с заплаканными глазами, ее вздрагивающие руки он явственно ощутил у себя на шее. Эх, Аннушка, Аннушка… Где же ты теперь? Жива-здорова ли ты, с кем и куда забросила тебя переменчивая судьба? Наверное, ты и по сей день считаешь меня подлецом, но в тот прощальный час я искренне думал возвратиться к тебе, если пощадит война. А потом… потом обстоятельства оказались сильнее меня. За свою тогдашнюю слабость я достаточно наказан, не будь у меня Ванюшки, жизнь давно потеряла бы всякий смысл…

Сына Василий Фомич любил самозабвенно. Тосковал по нему в частых командировках, дважды в неделю навещал в летних пионерских лагерях. В отцовской щедрости не знал предела. Лучший велосипед во дворе — чешский, с никелированными рукоятками тормозов и динамкой к электрическому фонарю на руле — был у его Ванюшки. Хоккейное снаряжение достал для него фирменное, шведское.

«Балуешь ты парня, — пилила Шапкина жена. — Вырастишь из него эгоиста-собственника». Василий Фомич не обращал внимания на ее ворчание. Да и не было причин для беспокойства. Сын рос общительным, компанейским мальцом. Часто, выйдя на балкон, видел Василий Фомич, как на сыновом «чешике» гонял великовозрастный дружок, взгромоздясь на велосипед словно на конька-горбунка. И хотя подмывало отца согнать с седла разыгравшегося верзилу, но Василий Фомич сдерживался, берег Ванюшкин авторитет.

Как и следовало ожидать, от «чешика» вскоре остались одни никелированные обломки. Тогда Шапкин купил сыну отечественный «Орленок» — пусть не так красив, зато покрепче. Заменил нашенской и расколотую шведскую хоккейную каску.

В школе Ванюшка хоть и не блистал успехами, но учился сносно. Каждую субботу без смущения давал родителям на подпись свой дневник. К девятому классу вытянулся, стал на голову выше отца, богатырски раздался в плечах. Сказывалась, видно, дедовская кровь: Фома Евлампиевич Шапкин был известным в старые времена на Каме крючником, мог затащить на горбу по шатким мосткам баржи восьмипудовую бочку сельди.

Вдвоем с Ванюшкой мужественно перенесли обрушившееся на семью несчастье: жена получила тяжелое осложнение после гриппа и скончалась, так и не придя в сознание.

«Ты можешь жениться, отец, — сказал Иван перед призывом в армию. — Я понимаю, мужику в твоем возрасте трудно жить одному. А за меня не беспокойся, служить буду на совесть…» Василий Фомич отвернул тогда в сторону предательски запылавшее лицо. Если бы мог знать сын про то, что мучило отца вот уже четвертый десяток лет…

Теперь, ворочаясь на расшатанной деревянной кровати заполярной гостиницы, корил себя бывший старшина Шапкин за то, что согласился поехать в эти места помощником-консультантом режиссера Ферзевой. Каким-то образом на студии разнюхали о его моряцком прошлом. «Вы должны помочь Карине Яковлевне. Режиссер она способный, но морская специфика для нее — темный лес…» Поначалу он отказывался наотрез, но пристали с ножом к горлу. До самого директора киностудии дело дошло. Пришлось скрепя сердце согласиться. Да и в глубине души надеялся, что годы взяли свое и не осталось в губе Пойменной никого из бывших его военных сослуживцев. Кто осядет насовсем в этакой глухомани? Ведь исстари ходит на Севере невеселая присловица: губ у нас много, а целовать некого…

Размышления Шапкина прервал хлопок двери. В комнату влетела взъерошенная режиссерша.

— Извините, Василий Фомич, я не знала, что вы отдыхаете. Пришла посоветоваться, как нам быть дальше.

— Вы дозвонились на студию?

— Дозвонилась, а толку что? Велели действовать по своему усмотрению.

— Вот и действуйте, — оживился Шапкин. — Вечером будет обратный рейс катера. Заберем свои манатки и домой.

— Вам легко рассуждать: «домой»! — сердито глянула на него Карина. — Ваше дело советовать… А я столько надежд возлагала на эту ленту. И все прахом пойдет. Шеф не слушает никаких оправданий. Послали на съемку — привези хороший материал. Не привезла — значит, работать не умеешь…

— Вот пусть сам шеф приедет и снимет! Он только других заставлять горазд…

— Шеф спросит в первую очередь с меня, а не с вас, Василий Фомич. Будем ждать, пока лодки возвратятся.

— Наивный вы человек, Карина Яковлевна! — насмешливо присвистнул Шапкин. — Флотских порядков не знаете. Если моряки вышли в море, их обратно палкой не загонишь. Учения — это ведь азартные игры взрослых людей.

— Хороши игры! Вы же слышали, корабли НАТО слоняются в Баренцевом море! Разве это шуточки?

— Те тоже свои игры затеяли, — махнул рукой Шапкин. — Знаете, как две кошки из соседних дворов крадутся друг за другом, намереваясь пошалить с хвостом… Во всех этих боях в кавычках не хватает главного — страха смерти. Ощущения того, что каждый снаряд, каждая бомба летят по твою душу. Р-раз! И для тебя все навсегда кончилось…

— На войне я не была, и спорить мне с вами трудно, — прервала его Карина. — Мы не решили главного нашего вопроса…

«Вот он, повод побыстрее убраться отсюда, пока еще кого-нибудь не встретил, — обрадованно думал Шапкин. — По закону подлости и сам старший Шлепаков к сыну на свиданку заявится…»

— Надо ехать обратно, Карина Яковлевна. Ждать бесполезно, — сказал он вслух.

— А я считаю, что следует остаться.

— Тогда поступайте, как вам заблагорассудится. Лично я уезжаю.

— Вот как! — бросила на него сердитый взгляд Карина. — Вы, кажется, забыли, Василий Фомич, что подчинены мне? И не можете уехать без моего разрешения.

— Считайте, что я подал заявление по собственному желанию. В Москве все оформлю официально.

— Много о себе мните, Василий Фомич! Думаете, пропадем без вас? Еще как справимся! Здешние товарищи помогут!

— Желаю удачи, товарищ режиссер…