«Волгарь» стоял в профилактическом ремонте. Антонина Шестопал нервничала: бербазовские наладчики никак не могли установить, отчего греются опорные подшипники линии вала.

— Тоже мне спецы по мягкому металлу, по хлебу да по салу, — подначивала мастеровых Анна Помешкина.

— А ты лезь, в воду, приподыми корму да подержи, пока мы винт снимем, — не остался в долгу старшой ремонтников.

— Сами-то вы только бабьи подолы подымать умеете…

— Вы-то нонче все больше в штанах шастаете! — добродушно рассмеялся молодой наладчик.

— Анна, я к начальству! — крикнула сверху Шестопал. — Пока Гультяева не подойдет, будешь за меня!

— Ладно!

— Ну берегись теперь, Петрович, посадит тебя новая командирша на губу!

— Тебя, сынок, надо еще в угол ставить!..

Антонина тем временем соображала на ходу, зачем же ее вызвали в особый отдел базы. Может, из-за Алесика?

Ее принял моложавый офицер с погонами старшего лейтенанта.

— Уполномоченный Губарев, — ответил на ее представление он, пригласив сесть напротив. — Как настроение в вашем экипаже? — издалека начал разговор.

— Настроение боевое. Девчата даже обижаются, что нас в настоящие опасные дела не посылают.

— А разве три вытраленные мины не опасное дело?

— На других тральщиках по десятку есть… Я так думаю, — после паузы сказала Шестопал, — вы меня из-за юнги пригласили?

— Нет, старшина, не угадали. Совсем по другому поводу. Скажите, вы давно знаете Евдокию Гультяеву?

— Дусю? С лета сорок второго года. Она тогда плавала помощником механика на «Тюлене».

— О ее родителях вам что-нибудь известно?

— Знаю, что отец их давно бросил. А мама живет в деревне, где-то в Чувашии.

— Как себя ведет на корабле Гультяева?

— Она самая принципиальная комсомолка среди нас. Трусости, подлости терпеть не может.

— Мне очень жаль, только с вашего катера Гультяеву придется списать.

— Как списать? Почему? — оторопела Шестопал.

— Ее отец оказался изменником Родины. В начале войны он добровольно вступил в ленинградское ополчение, в первых же боях попал в плен и переметнулся к фашистам. Под чужой фамилией служил в полиции. Недавно схвачен украинскими партизанами, опознан, осужден трибуналом и расстрелян.

— Это ужасно… Но ведь она столько лет с ним не общалась! И еще товарищ Сталин говорил, что дети за родителей не отвечают!

— Товарищ Сталин говорил это в мирное время, а сейчас идет война. Мы должны утроить политическую бдительность, — строго нахмурил брови уполномоченный.

— Но ведь здесь особый случай! Дуся два года уже под бомбами, среди мин! Разве нельзя сделать исключение!

— К сожалению, лично я этого сделать не могу, — совершенно искренне развел он руками.

— Тогда я пойду к начальнику политотдела флотилии! А вас, товарищ старший лейтенант, очень прошу: не говорите пока ей ничего.

— У меня только что, перед встречей с вами, состоялась беседа со старшиной второй статьи Гультяевой. В отличие от вас она все восприняла правильно.

— Я вам еще нужна? Простите, но мне необходимо идти…

Едва миновав крыльцо, Антонина кинулась к причалу.

— Дуся здесь? — спросила Помешкину.

— Не, пока не объявлялась… Ремонтники кран ждут, винт будут снимать.

— Побудь еще маленько за меня! — Шестопал заглянула в кубрик, но и там Гультяевой не оказалось. Дневальная Тамара Чесалина ее тоже не видела. Нашла она мотористку в пустынном конце разрушенного мола. Та сидела на вывороченном взрывом бетонном кубе, легко одетая, простоволосая, порывистый северный ветер растрепал на все стороны короткие жесткие пряди.

— Ты чего здесь делаешь, Дуня? — тихонько подсела к ней Антонина.

— Как же мне теперь жить? — повернула она к подруге искаженное мучительной гримасой лицо.

— Обыкновенно, Дусенька, как все живут! — нарочито бодрясь, обняла ее Шестопал.

— Взять пистолет, пулю в висок, и все…

— Ты что, Евдокия, спятила? Прекрати даже думать об этом!

— Меня гонят с корабля, как последнюю погань…

— Кто тебя гонит? С чего ты это взяла?

— Оперуполномоченный сказал…

— На нем Советская власть не кончается, Дуся! Мы тебя отстоим. До самого командующего флотилией дойдем!

— Зачем он меня только родил… Какая гадина… Своими бы руками его… Испаскудил, опозорил фамилию…

— Фамилию сменить можно. Возьмешь себе мамину девичью.

— Из комсгрупоргов вы меня сегодня же переизберите…

— Все, Евдокия. Хватит истерик. Поднимайся и пошли на катер. Там сейчас корму будут краном поднимать, винт менять. Ты должна проследить, чтобы все было в порядке.

Начальник политического отдела принял Антонину Шестопал на следующий же день. Кабинет у него был гораздо меньше, чем комната старшего лейтенанта Губарева. Убранство его составляли однотумбовый стол, тумбочка с теснящимися телефонами и два десятка стульев вдоль стен.

— Здравствуйте, Антонина… кажется, Михайловна? — поднялся ей навстречу знакомый по недавнему награждению коренастый широкоскулый офицер.

— Так точно, Матвеевна! — приложила руку к берету она.

— Запамятовал ваше отчество. А почему медаль свою не носите? — внимательно оглядев ее, спросил он.

— На другой блузке… то есть форменке, товарищ капитан первого ранга.

— Боевыми наградами гордиться надо, товарищ командир корабля. Какая надобность вас ко мне привела?

— Старшую мотористку нашу списывают, комсорга Дуню Гультяеву…

— По какой причине? Доложите, пожалуйста, мне все по порядку. И не волнуйтесь так, разберемся во всем спокойно.

Поминутно сбиваясь, Шестопал рассказала о своем разговоре с сотрудником особого отдела, о самой Евдокии, о ее вчерашнем отчаянии.

— Отец их самих давным-давно предал! При чем же теперь Дуня? Да она лучше любой из нас!

— Да… Это дело серьезное, — выслушав ее до конца, сказал начальник политотдела. — Хорошо, я поговорю с товарищами из компетентных органов. Пока, до окончательного решения вопроса, пусть старшина Гультяева остается на тральщике полноправным членом экипажа.

— Вот спасибо, товарищ капитан первого ранга! — вскочила со стула Антонина. — Прошу разрешения идти?

— Одну минуту, товарищ старшина. Коли уж вы сами пришли… — Он снял телефонную трубку. — Кондратюк, принесите мне то самое письмо.

Тут же явился моложавый капитан третьего ранга, кивком поздоровался с девушкой. Положив на стол начальнику какой-то конверт, так же быстро удалился.

— Я хотел послать к вам на катер работника политотдела. Но, пожалуй, так будет лучше… Это письмо, уходя в десант, оставил главный старшина Наврузов. На имя вашего краснофлотца товарища Рухловой. Она, если не ошибаюсь, была его невестой?

— Почему была? — вздрогнула Антонина.

— Товарищ Наврузов геройски погиб… Когда его, раненого, окружили и попытались взять в плен фашисты, старшина подорвал себя вместе с ними последней гранатой. Посмертно он представлен к ордену Красного Знамени.

Антонина невольно покачнулась, словно стояла на палубе своего катера.

— Вы тоже его знали? — заметил ее смятение начпо. — Хотя верно, он же был вашим вывозным командиром. Я попрошу вас, Антонина Матвеевна, отдайте письмо вашей подруге и как-нибудь поделикатнее…

— Поняла, товарищ капитан первого ранга, — еле слышно ответила Антонина.

— Успехов вам, и пусть хранит вас судьба. Воюете вы не хуже мужчин. Передайте мою благодарность за службу всему экипажу.

Ссутулясь, шаркая подошвами, словно сразу втрое постарев, Шестопал вышла из политотдела. И только на улице глянула на зажатый в руке конверт. На нем знакомым по записям в бортовом журнале почерком было выведено: «Рулевой катера-тральщика «Волгарь» Рухловой В. Ю.». Надпись эта прежней затаенной болью кольнула было сердце, но, тут же опомнясь, она устыдилась нелепой сейчас ревности. Разве что-нибудь изменилось, если бы на конверте значилось: «Командиру тральщика «Волгарь» Шестопал А. М.»? Нет, все-таки изменилось бы. Другими бы остались воспоминания о первой девичьей любви…

Еще большею мукой стало для нее объяснение с Рухловой. Слезы помешали начать этот тягостный разговор.

— Что с тобой, Тоня? — забеспокоилась рулевая.

— Яшар погиб…

— Кто-о? Кто тебе сказал?! — гневно воскликнула Вера.

— В политотделе флотилии…

— Я это знала! Я чувствовала, что он не вернется! — выдохнула Рухлова, нелепо взмахнув руками. Антонина подхватила ее, безвольно обмякшую, не дала упасть. Так они стояли некоторое время, обнявшись, уткнув мокрые лица в плечо одна другой.

— Он тебе письмо оставил…

— Как же теперь жить? Ведь его ребенок во мне! Еще не родился, а уже сирота!

— Ничего не поделаешь, Вера, война есть война…

— Но не всех же убивают! Почему именно его? Скажи мне, Тонька, почему?

— Тебе от него письмо, — повторила Антонина, протягивая ей конверт. — Прочти, когда успокоишься. И сбереги его для вашего дитя…

Письмо Рухлова читала одна, сидя на их заветной скамье в гущине отцветшей акации, больно прикусив нижнюю губу, чтобы не заголосить на всю округу.

«Милая моя карабахчаночка!

Пишу тебе в последние минуты перед отходом. Твои сладкие слезы я не отираю со своих щек, аромат твоих поцелуев до сих пор на моих губах. Прости меня, моя пери, за то, что не имел права сказать тебе всю правду. Но я верю: твоя любовь будет моим надежным щитом! Слишком обидно уходить из жизни после того, как она одарила таким огромным счастьем — встречей с тобой!

У меня не выходят из головы твои слова о том, чтобы я хранил себя для того, кто у нас с тобой будет. Это правда? Всякое может случиться, золотой мой огонек, но даже умирать не страшно, когда знаешь, что после тебя останется на свете частица твоей души.

Недавно я слушал передачу из Ленинграда. В ней прочитали замечательные стихи. Я даже запомнил несколько последних строк:

А если сын родится вскоре,

Ему одна стезя и цель,

Ему одна дорога — море,

Моя могила и купель[7].

Мне тоже хочется, чтобы наш сын стал моряком. А будет девочка, то, когда подрастет, привези ее в мой Баку, пусть вдохнет сладкий воздух, которым дышал ее отец, услышит плеск голубых волн Каспия.

И все же как я мечтаю сам взять его или ее за ручонку и провести по улицам моего детства…»