В береговом кубрике «Волгаря» с утра радостная суета. У Веры Рухловой нынче день рождения. Двадцать лет — первый в жизни юбилей. По такому случаю девчатам разрешено собрать вечеринку. Прижимистый начпрод расщедрился на целую бутылку спирта и несколько банок «второго фронта» — так прозвали консервированную американскую колбасу. При условии, что самого его тоже пригласят. В городе раздобыли свежих овощей, фруктов и десятилитровую бадейку маджары — молодого вина.

Кроме начпрода, в гостях у волгарок командир отряда, флагманский минер и веселый плотник Саломатин, оказавшийся не только балагуром, но и умелым гармонистом. Старенькая трехрядка в его заскорузлых лапищах заливается на разные голоса.

Праздновать начали с подарков юбилярше. Начпрод торжественно преподнес (и где только сумел достать?) флакон духов «Кавказская Ривьера», Чернышев (тоже удивил) — отделанную перламутром гребенку, флагмин — самодельный красивый медальон на мелкой алюминиевой цепочке.

Не остались в долгу и подруги. Антонина Шестопал подарила Вере расшитую красивым цветным узором батистовую кофточку.

— Это вы сами вышивали? — с интересом поглядел на обновку капитан-лейтенант Чернышев.

— В свободное от службы время, — пряча усмешку, ответила Антонина.

Чернышев улыбнулся, мелко покивал головой. «Интересно, какими рукоделиями занимаются остальные?» — подумал он.

Саломатин трижды сыграл туш. Рухлова пригласила всех к столу. На главное место, у торца, посадили капитан-лейтенанта Чернышева.

В убранстве стола тоже чувствовались женские руки. Зеленым лучком и петрушкой украшены миски с вареной картошкой, розочками из моркови и свеклы селедка, даже огурцы нарезаны особыми, зубчатыми, как шестеренки, пластинками.

— Первый тост я предлагаю поднять за виновницу нашего торжества, — сказал командир отряда. — Не в добрый час встречает она расцвет своей молодости, но, я верю, придет тот день, когда уже в мирное время соберемся мы на свадебный пир и крикнем «горько!» нашей сегодняшней юбилярше и ее избраннику!

Не успели отхлебнуть из стаканов, как в дверь постучали. «Войдите!» — воскликнули дружным хором, и в комнату — легок на помине — влетел запыхавшийся старшина Наврузов с огромным букетом пионов в руках.

— Яшенька-а! — задохнулась от радости Вера. Уронив табурет, вылетела ему навстречу, обвила руками шею.

— Ни стыда ни совести… — сердито шепнула Дуня Гультяева сидящей рядом Гане Воловик.

— А букет-то, гляди, прямо царский! — толкнула Чернова Анну Помешкину. — Где он только его раздобыл?

— Когда мужик любит, он чего угодно хоть из-под земли достанет, — ответила та.

— Здравствуйте, товарищи! — легонько отстранив Рухлову, старшина снял с головы мичманку. — Простите, что без приглашения, но я не знал, что у вас тут торжество.

— Вам здесь всегда рады, Яша, — сказала Шестопал.

Ему освободили место рядом с разрумянившейся Верой, пододвинули стакан.

— А вот этого мне нельзя, — смущенно глянув на Чернышева, сказал новый гость. — Мы только на часок всего отшвартовались и нынче же уходим в море…

Капитан-лейтенант одобрительно кивнул. Он тоже знал, что катер Наврузова обеспечивает высадку тактического десанта возле села Ялта под Мариуполем в помощь сухопутным войскам, штурмующим этот крупный промышленный центр Приазовья.

Вмиг погрустневшая Рухлова, прикусив нижнюю губку, растерянно посмотрела на гостей.

— Давай, Верунька, проводи своего Яшеньку, а мы тут без тебя пока попляшем, — поднялась из-за стола Помешкина. — Ну-ка, Андрюша, наярь «Барыню»! — обратилась к Саломатину. Тот послушно растянул мехи гармони. — Ух, ах! Ух, ах! Ух, ах! — со звучным притопом пошла Анна по кругу. Уморившись, рухнула на табурет и снова приказала гармонисту: — А теперь играй дамское танго!

Трехрядка вывела протяжную и томную мелодию про то, как утомленное солнце нежно прощалось с морем… После небольшой паузы Ганя Воловик, удивляясь собственной смелости, подошла к командиру отряда.

— Вас можно пригласить, товарищ капитан-лейтенант?

Чернышев встал и с улыбкой обнял ее за талию, и от этого его легкого прикосновения горячая волна подкатила к Ганиному сердцу. Он умел танцевать. Вел девушку красиво и свободно. А ее ноги отказывались повиноваться, словно налитые свинцом.

Вышли на круг еще две пары: Помешкина с флагманским минером и Чесалина с начпродом. Но Ганя никого не замечала, щеки ее разрумянились, она старалась не смотреть на Чернышева, и только при очередном плавном движении коротко взглянула на него, будто просила прощения.

— Благодарю вас, — церемонно поклонился ей капитан-лейтенант, когда Саломатин сдвинул мехи гармони.

— Что вы, не за что… я совсем разучилась танцевать.

Вернулась расстроенная Вера с припухшими от слез веками, спросила у Чернышева:

— Скажите, они в бой уходят?

— Этого я не знаю… — отводя взгляд, замялся тот. — Но ведь война идет…

— Зато я знаю! На смерть их послали! Я по его глазам угадала! — вытирая слезы, выкрикнула Вера.

— Перестань его раньше времени хоронить! — грубовато взяла ее за плечи Помешкина. — Приглашай лучше всех за стол. Выпить жуть как охота!

Но веселье расстроилось. Молча попили и поели. Потом мужчины и Анна с ними за компанию вышли на улицу перекурить. В кубрике с девушками остался лишь захмелевший Саломатин. Перебирая пуговки гармони ставшими непослушными пальцами, он тихо наигрывал и грустно напевал:

Не выдержав, Рухлова убежала к своей кровати, уткнулась в подушку и разрыдалась…

Корабли с десантом на борту уже один за другим убирали швартовы. Вот-вот должна была подойти очередь дымзавесчика Наврузова.

«…Целую тебя, ясноглазая моя роза, тысячу раз. Твой Яшар», — торопливо закончил он письмо. Заклеил конверт, отдал стоявшему на причале среди провожающих знакомому работнику политотдела.

— Очень прошу, товарищ капитан третьего ранга, передайте по адресу… если я не вернусь. А возвращусь благополучно — сам у вас обратно заберу.

— Все понял, главстаршина. Сделаю, как велишь. Счастливого пути!

Боевой приказ был уже зачитан. Все знали, что идут в Урзуфский залив к маленькому селению Ялта, юго-западнее Мариуполя, на подступах к которому наши армейские части завязали решительные бои. Настроение десантников было приподнятым, неделю назад освобожден Таганрог, скоро все северное побережье Азовского моря станет советским.

— Возьмем здешнюю Ялту, а потом дойдет очередь и до крымской настоящей Ялты, — шутили морские пехотинцы.

Заметно свежело. Маленький дымзавесчик кенгуренком подпрыгивал на крепчавших волнах.

«Если шторм разыграется, нелегко будет высаживать людей», — думал Яшар. Он неплохо знал побережье за косой Белосарайской, еще в июле ходил туда на встречу с партизанскими связными. Оттуда как раз и привезли больного мальчишку Алеся, будущего юнгу «Волгаря». Но не было пока известно старшине, что немцы укрепили пустынные раньше места.

В три часа ночи, развернувшись строем фронта, стали подходить к берегу, удерживаясь машинами на крутом накате.

Корабли ткнулись форштевнями в песок. Плюхнулись в пенную кипень широкие трапы, по ним, держа оружие над головами, сбегали десантники. Все было как на учении: четко, быстро, сноровисто. До тех пор, пока не взметнулись в небо чужие ракеты и не ударили из темноты пушки и пулеметы.

Вспыхнул, ослепив на миг Наврузова, желтый язык прожектора. Он не успел дать заднего хода, как снаряд разворотил всю носовую часть катера.

— На берег, ребята! — крикнул старшина маленькому своему экипажу, подхватив автомат, сам прыгнул в воду.

Высадившиеся на песчаном откосе морские пехотинцы временно залегли. Вдоль уреза воды бежал худощавый офицер без фуражки с задорно торчащим ежиком волос.

— По моему сигналу в атаку! — говорил он на бегу. — В первую очередь уничтожать огневые точки!

— Кто это? — спросил Яшар у окапывающегося рядом краснофлотца.

— Наш командир отряда лейтенант Ольшанский, — ответил тот.

— Вперед! — послышалась вскоре команда.

Наврузов тоже вскочил, стреляя из своего ППШ по огненным вспышкам на позиции врага.

«Эх, все было недосуг автомат пристрелять», — думал он.

Здесь и там раздавались взрывы гранат. Впереди Яшар увидел какую-то темную груду. Вдруг она изрыгнула сноп огня, по ушам хлестнул пушечный выстрел.

«Закопанный в землю танк!» — догадался старшина. Опустился было на траву, чтобы подобраться к стальному доту, но кто-то из десантников опередил: возле дота ухнуло два всполоха.

Чавкающие сапоги мешали бежать, шаркали друг о дружку намокшие штанины. Едва-едва поспевал за другими без привычки.

Вражеский заслон вскоре смяли. Затихла стрельба. Десантники могли перевести дух.

Ольшанский разделил отряд на две группы. Большую часть повел сам к селу Мангуш, чтобы перерезать дорогу на Мариуполь. Меньшую подчинил командиру взвода разведки младшему лейтенанту Петру Криулину, поставив задачу пробиться к селу Мелкино и обеспечить высадку возле него второго эшелона десанта, идущего следом за первым. Наврузов пошел с разведчиками.

Пройдя несколько километров, услышали со стороны проселка скрип телег, фырканье лошадей. К фронту тянулся фашистский обоз.

— В атаку, за мной! — принял решение Криулин. В несколько минут охрана была перебита, а ездовые подняли руки. На возах оказались артиллерийские снаряды, мины, ящики с пулеметными лентами и патронами. Многие моряки обзавелись немецкими «шмайсерами», так как у своих автоматов кончился боезапас.

На звуки перестрелки прибежали несколько мужиков из ближнего поселка. Они попросились в группу, их тоже вооружили.

К полудню разведчики были неподалеку от намеченного планом места высадки. Только не знали они, что из-за разыгравшегося шторма и сильного вражеского противодействия десантный отряд вынужден был возвратиться обратно.

Разорвав тишину, со стороны Мариуполя послышался гул автомобильных моторов. Гитлеровцы сняли с передовой и бросили против горстки десантников Криулина целый батальон. Грузовики развернулись веером невдалеке от залегших морских пехотинцев, солдаты попрыгали из кузовов и сразу же пошли в атаку. Их встретили очереди ручного пулемета, шквал автоматных пуль.

Несколько часов подряд обороняющиеся поворачивали вспять наступающих. Серая равнина испятналась вражескими трупами. Но постепенно слабел огонь моряков, в живых их оставалось все меньше и меньше, кончались патроны.

Пуля прошила наискось мякоть щеки Наврузова. Рот наполнялся теплой кровью, он едва успевал ее выплевывать. Пустел последний диск, на бруствере мелкой ячейки лежала одна-единственная «лимонка».

— Рус матрозен, сдавайс! — кричали совсем рядом.

Цокнул впустую затвор автомата. Яшар отшвырнул в сторону бесполезное теперь оружие. Сдернув кольцо гранаты, крепко стиснул ее скобу в ладони. «Нет, не водить мне за руки своих детишек по улицам родного Баку…» — кольнула сердце тоскливая мысль.

— Ауфштейн! Вставайт! — послышалось сверху. Он поднял голову: четыре вороненых дула были направлены на него. Крикнув что-то по-азербайджански, Наврузов разжал руку…

Назавтра ходившая утром в штаб на планерку Антонина Шестопал вернулась обратно повеселевшей и возбужденной.

— Нашелся! — без предисловия выпалила она. — Жив-здоров!

— Кто нашелся? — переспросила Помешкина.

— Да наш Алесь! Задержали его в Батайске, недалеко от Ростова.

— Ну и что с ним сделали?

— Устроили пока в детский дом. Но замполит дивизиона обещал похлопотать, чтоб его к нам сюда привезли.

— Значит, его простят?

— Да что с него взять-то? Мальчишка еще, сирота к тому же.

— Ежели не простят, я из детдома его заберу, отправлю к своим старикам в Астрахань. После войны усыновлю как положено, — сказала Анна и подумала: согласится ли на такое Паша? Частенько теперь советовалась она с ним мысленно, словно с близким человеком. И были к тому основания: видела, ждал и рад был капитан каждому ее приходу в госпиталь.

— Где же он скитался и чего еще натворил? — спросила Дуня Гультяева.

— Вот скоро вернется и сам все расскажет.

О чем бы мог рассказать им неудачливый беглец? Про то, как тяготился он своим положением дитяти малого у семи нянек? Как вырывался из рук Тамары Чесалиной, стыдливо отворачивался и вытирал рукавом следы поцелуев Рухловой? Злило его даже, когда Шестопал или Помешкина ласково гладили по головке. В отряде дядьки Силая на него меньше обращали внимания, зато все относились как к равному. Вот потому возникло у него и день ото дня крепло решение вернуться обратно на тот берег Азовского моря. Да и отца он перестал искать, застряв по глупости своей на этом женском корабле.

Еще в Ейске он снял и упрятал в котомку матросскую форменку с бескозыркой, надел припасенную сатиновую рубашонку и снова стал обыкновенным мальцом, которых немало блукало на прифронтовых дорогах. На попутной армейской машине добрался без особых хлопот до станции Кущевской, а там попросился в воинский эшелон, следовавший из Краснодара в Ростов-на-Дону.

В теплушке, куда его пустили, ехали пожилые дядьки — коноводы артиллерийского дивизиона, скобари, как шутливо прозвали их за бережливость бойцы артрасчетов. На остановках слышно было буханье конских копыт о деревянный настил в соседнем вагоне.

Дядьки даже ели каждый в своем углу, развязав потертые вещевые мешки. Только один солдат, багроволицый, с отвисшими чумацкими усами, пригласил паренька отведать его харчей. Коновод так сильно походил на знакомого баштанивца, что не выдержал Алесь и спросил:

— Послухайте, дядя коняр, вы не из Свириденковского куреня?

— Нет, брат, я не хохол. Тутошний казак из Егорлыкской станицы, фамиль моя Амельянов, зовут Сидором.

— Очень вы на одного моего земляка похожий. Давно воюете?

— Та с какого боку счет весть. На нонешней войне третий годок распочал, а ежели гражданскую прибавить, должно, поболе пятка наберется. Я во Второй Конной армии товарища Миронова деникинцев да врангелевцев рубал.

— Мой батько тоже с первых дней на фронте. Микитенко Василь Маркович, высокий такой, светловолосый, как я. Вы его не встречали, дядько Сидор?

— Микитенко, говоришь? Нет, такого не припомню. Ну а сам-то куда путь держишь?

— В Ростов, там у меня тетка проживает, — на всякий случай соврал Алесь, покраснев до самых ушей.

— Хватит вам балачки разводить, — недовольно проворчал другой коновод, низкорослый сержант с темным, чуть рябоватым лицом, старший всей команды. — Ложитесь на боковую. Завтра чуть свет коней поить.

— И то верно, — согласился Амельянов, широко, во весь рот зевая. Подсадил хлопца на верхние, застеленные пахучим свежим сеном нары. Под колыхание старенькой теплушки Алесь быстро задремал. Вдруг внизу закричали:

— Слазь оттель, возгря сушеная!

Оторопевший спросонья мальчишка ржаным снопом бухнулся с нар и лупал глазенками, ничего не понимая.

— Ты у какого энто флотского одежу слямзил? — щипком беря его за ухо, недобро приглушил голос низенький коновод.

— Якой одяг? — ойкнул Алесь, пытаясь выкрутиться из болючей руки озлившегося сержанта, который вдруг показался ему похожим на рябого полицая Тургучинова.

— Пусти его, Савелий, дай в себя прийти, — вступился за мальца Сидор Амельянов.

— Ничего, переживет. Мы его замест родного сына обласкали, а он ворюгой оказался. А еще заливал, отец у него на фронте! У нас тоже кое-чего облюбовал?

— Не розумию, за що вы меня дерете! Не злодий я!

— Не жулик? А чья у тебя в котомке форма? На базаре купил?

— То мои бескозырка да галанка! — сообразив наконец, про что речь, выкрикнул Алесь.

— Твои? — недоверчиво усмехнулся сержант. — А идей-то тебе их выдали? На каком таком корабле?

— На дивизионе катерных тральщиков в Ейске.

— Пущай он оденет, Савелий, — подсказал старшему Амельянов.

Форма сидела на мальчишке как влитая.

— Вишь, не соврал он тебе, Савелий, — обрадовался дядька Сидор. — На побывку к родным едет.

— Не к родным я, а до партизанов, — опустив голову, сознался юнга.

— Вот и пойми его! Связник, что ли? А может, ты дезертир? Документ у тебя какой ни есть имеется?

— Какой там из него дезертир, — усомнился Амельянов. — Малец совсем, не военнообязанный…

— Обязанный аль нет, в том не нам разбираться, — рассудил, как отрезал, сержант Савелий. — На первой станции сдадим в комендатуру, пущай выясняют его личность.

Эшелон остановился в Батайске. Здешний военный комендант уже получил телефонограмму из Ейска о побеге воспитанника Александра Микитенко…

Всего этого на «Волгаре» пока не знали. Но весть о его поимке взбодрила даже измученную дурными предчувствиями Веру Рухлову.

— Скоро вернется второй наш дурачок, — говорила она, гладя по бархатистой шерсти сладко мурлыкающего кота Тихона. — Ты вот тоже когда-то от нас удирал.

Полосатый котище избрал себе в хозяйки рыженькую рулевую. Верно, подкупила она его лаской. Во всяком случае, когда ночевал дома, он спал у нее в ногах, а по утрам, как верная собачонка, провожал до кромки причала, возле которого был пришвартован катер. Однажды, перепугав Рухлову, приволок ей в подарок большущую усатую, с длинным хвостом задушенную крысу.

Проведал о таких необычайных способностях Тихона начпрод и предложил волгаркам обменять его на несколько банок американской тушенки либо сгущенного молока — на выбор. Девушки наотрез отказались.

Не знали они, что неутомимый крысолов уже очищал бербазовские склады от прожорливых тварей добросовестно и безвозмездно.