В конце августа сорок второго года баркас «Селенга» поставили на переправу от причала речного вокзала к затону Сталинградского судоремонтного завода. И Агния Воловик, больше месяца исполнявшая обязанности механика, совсем потеряла покой. В машине их оставалось только двое, вахту несли через раз, едва держась на ногах.

Зато притупился навалившийся поначалу страх. Изредка выбираясь наверх, она смотрела на кружащихся над Волгой «лаптежников» — немецких пикировщиков, на вздымающиеся кверху растрепанные мутные водяные столбы, а думала лишь об одном: выспаться бы как следует, чтобы прекратился этот мучительный звон в очугуневшей голове.

Жителей города переправляли на левый берег по ночам, днем укрывались на рейде возле островов, но и тогда прилечь не удавалось, без конца меняли места стоянок, чтобы не дать пристреляться фашистским артиллеристам и минометчикам.

Но самым тяжким испытанием были вовсе не бомбежки и обстрелы, а каждая новая погрузка. Сидя в машинном, Ганя прислушивалась к топоту и шарканью множества ног, надсадным крикам, рыданиям, и какая-то неведомая сила влекла ее на люди.

По трапу, в свете тусклых пятен фонарей, карабкались растрепанные женщины, таща на руках малышей и волоча за собой тех, кто постарше, на спинах у них горбами топорщились разноцветные узлы. Ворча и спотыкаясь, санитары поднимали на палубу носилки с больными и ранеными горожанами.

— Не хочу-у-у! — раздавался вдруг истошный вопль. — Пустите меня назад! Пу-устите-е-е!

Кричали женщины, чьи дети оставались под дымящимися развалинами родного дома. Обезумевших, их находили подле огненной могилы и насильно приводили сюда, на переправу.

Стыдно было на виду у чужого горя думать о другом, но Ганя радовалась за своих, живущих далеко в тылу, не знающих, не ведающих этих ужасов. Она была убеждена, что не может, не должна прийти война в их Рыбинск, коли поклялись сталинградцы: «За Волгой для нас земли нет!»

А однажды она видела, как автоматчики выволакивали из толпы упирающегося бородатого мужика. В перевязи из двух туго набитых холщовых сумок уносил он из горящего Сталинграда не личные пожитки, а банковские пачки кроваво-красных в свете фонаря тридцаток. Не верилось, что в это страшное время возможно и такое…

— Кончай посадку, едрень-плетень! — подавал голос из рубки капитан «Селенги» Алексей Иванович Швырев. В самом деле, судно огрузало до основания фальшборта, глубоко оседал в воду и стоящий рядом паром.

Наконец отдавались чалки. Сильно кренясь и натягивая буксир, баркас разворачивал перегруженный паром. Не успевали пройти и трети разделяющих берега полутора километров, как над ними с визгом пролетала мина, с огненным всполохом лопалась впереди либо сбоку, в темноте свистели осколки, женщины на палубах гнулись в три погибели, укрывая собою детей.

Всего этого Агния Воловик уже не видела. Она возвращалась к себе в пропахший затхлой сыростью и ржавчиной машинный трюм, в котором надсадно стучал разболтанный двигатель.

Иногда в борт ударяло будто железным ломом, в пробитый осколком свищ врывалась струя воды.

— Шурка, давай кувалду и чоп! — командовала она своему пятнадцатилетнему помощнику. Вдвоем они забивали рваную дыру деревянной пробкой. Потом вычерпывали ведерком из-под паел противную маслянистую жижу.

В одном из беспокойных рейсов заглянул в машинное какой-то донельзя измотанный человек, с отекшими подглазницами и многодневной щетиной на подбородке.

— Ну как, друзья, остались еще лошадиные и человеческие силы? — спросил он, пытаясь улыбнуться. Но на изможденном, посеревшем лице прорезалась лишь неопределенная гримаса.

— У нас-то сил хватит, лишь бы у бойцов в окопах пороху хватило, — ответила Ганя, догадываясь о высокой должности гостя.

— Извините, я недоглядел, что вы женщина. Но вроде крепким словцом не обмолвился… Вы правы, нелегко нам сейчас приходится. Бои идут под Латошинкой и Спартановкой. Только отстояли мы наш город в восемнадцатом, отстоим и теперь! Вы член партии?

— Нет, комсомолка пока.

— Комсомол тоже будет гордиться сталинградцами. А вы? — обратился он к перепачканному до ушей Шурке.

— Я не-е… До войны маленьким был, а нонче некогда.

— Обязательно зайдите в комсомольский комитет. Скажите, Галышев послал, секретарь партбюро Сталинградского порта. Он и рекомендует.

За бортом гулко лопнули несколько мин, из свищей под самым подволоком брызнуло холодным душем. Вместе с мотористами кинулся заделывать пробоины и парторг.

— Теперь до утра мокрым ходить, — огорченно сказал он, выжимая рукава потрепанного кителя. — Дай на солнышке не дадут фашисты просушиться.

«Селенга» отделывалась пробоинами, а рядом уже сгорели пароход «Иосиф Сталин» и буксир «Спартак», потоплен паром и несколько барж, в затоне гитлеровцы разбомбили стоявшие в ремонте суда.

14 сентября баркас вместе со многими другими плавсредствами пароходства передали в распоряжение начальника инженерных войск Юго-Восточного фронта.

— С этого дня нас мобилизовали для нужд армии, — сказал своей ополовиненной команде Алексей Иванович Швырев. — И хотя одежда наша цивильная, присягу мы должны выполнять воинскую!

Главные рейсы пошли в обратном направлении с левого берега на правый. Перевозили личный состав и боевую технику: автомашины со снарядами, орудия на конной и механической тяге, минометы.

— Угодит в паром бомбочка, эх и высоко взлетим, едрень-плетень, — невесело шутил капитан «Селенги», — к самому Христову престолу…

Обратно из города вывозили такую же технику, только искалеченную в боях, раненых бойцов и командиров, мирных жителей.

Вовек не забыть Агнии Воловик последней ходки между островами Зайцевский и Спорный к разбитому причалу поселка Рынок. Это было 25 сентября, на рассвете, когда над Волгой только-только начинали тянуться жиденькие лохмы утреннего тумана. День обещал быть ведреным, настоящим бабьелетним, по корме, где-то за Красной Слободой, заалела кромка неба. Очумев после ночи в смрадном машинном трюме, Ганя стояла впереди рубки, подставив голову влажному стылому ветерку.

На палубе баркаса теснились морские пехотинцы в расстегнутых ватных телогрейках, из-под которых проглядывали черно-белые полоски тельняшек. На головах у некоторых вместо касок были нахлобучены помятые бескозырки.

— Чего ты такая замасленная, сестренка? — игриво спросил ее стоявший рядом моряк. — Или в обнимку с дизелем спишь?

Она ничего не ответила, не было сил говорить. Хотелось наглотаться побольше свежего воздуха прежде, чем опять спуститься в машину, подменить на вахте Шурку.

Пара «юнкерсов» вывернулась от берега внезапно, не слышно было даже звука моторов. Каменным обвалом громыхнули бомбы, палуба ушла из-под ног; Ганя шлепнулась, ей показалось, что баркас выбросило из воды и они летят по воздуху. Потом «Селенга» стала быстро оседать на корму, нос же наоборот вырывался из воды, словно молил о помощи.

«Шурка, он же в трюме…» — билась в гудящей голове девушки одна-единственная мысль. Ползла на карачках вдоль клонящегося вниз борта к люку машинного отделения, и чудился ей рвущий сердце мальчишеский стон: «Мама! Мамочка моя родная!»

Судно вдруг кувыркнулось набок и провалилось вниз, увлекая за собой в бурлящую воронку и Ганю…

Очнулась она на какой-то мокрой доске, толчками движущейся вперед. С трудом сообразила, что под ней деревянная сходня. Рядом, держась одной рукой, другой огребаясь, плыл тот самый морской пехотинец, который недавно подначивал ее.

— Жива, сестренка? — заметив ее трепыхание, прохрипел он. — Когда тебя выловил, думал, хоронить на берег тащу.

— Баркас где?

— Угробил его фашист.

— А люди?

— Похоже, только нам и повезло…

Такое никак не укладывалось в сознании. Только что жили на свете, дышали и говорили капитан Швырев, вечно чумазый Шурка, матросы на палубе, и вмиг все они исчезли, как льдинки в крутом кипятке. Хотелось побольней куснуть себя за палец, пробудиться, стряхнуть кошмарное наваждение…

— Сейчас к берегу доплывем, сестренка, отнесу тебя в санчасть, там подштопают, — откуда-то издалека донесся голос ее спасителя.

Когда сходня ткнулась в берег, несколько рук протянулось к ней, кто-то вытащил доску на сухое. Девушку переложили на брезентовые носилки, перенесли в глубокий полутемный подвал, где располагалась медсанчасть.

Ганя пробыла здесь меньше суток. У нее оказалась всего лишь небольшая контузия, быстро шедшая на убыль. Лишь чуточку дрожали руки да подергивалась щека. От предложения переправиться назад, на левый берег, отказалась наотрез: «Чего мне там делать?» Все образовалось, когда выяснилось, что весной она проходила краткий курс боевого санитара.

— Пойдете санинструктором к морякам, в роту старшего лейтенанта Горшкова? — спросил пожилой врач в побуревшем от кровяных пятен халате. Она тут же согласилась. Получила сумку с запасом перевязочного материала, йода и нашатыря. Вдвоем с легко раненным бойцом двинулись к передовой.

Ее провожатый, молодой парень с трофейным немецким автоматом на груди и забинтованной головой, разговорился, не обращая внимания на близкие разрывы мин. Оттого, может, что давненько не общался с женским полом.

— Чиркнуло малость осколком, — тронув пальцами бинт, пояснил он. — Сукровицы вышло много, потому и направили к медикам. Теперь вот обратно выпросился, к своим. Мы тут уже целый месяц фрица держим. Рвется он к Волге как оголтелый. Морячки ваши из Ахтубы огоньком нам крепко помогают, а со вчерашнего дня рядом с нами морская пехота стала. Командир наш, полковник Горохов, может, слышали, отчаянной храбрости мужик! Говорят, его лично сам товарищ Сталин знает…

Они пробирались вдоль развалин и пепелищ, обходя глубокие бомбовые воронки. Ганя невольно вздрагивала при каждом взрыве, инстинктивно хотелось ей держаться поближе к остаткам стен.

— Нельзя туда, — брал ее за локоть спутник. — Обвалится — и каюк. Хуже всякой мины.

Тут, на берегу, война воспринималась совсем по-другому, чем на реке. Казалось, каждый снаряд, каждый осколок летит в нее. А с приближением к окраине поселка начали знобко посвистывать шальные пули, тоже вроде возле самых ушей. Она едва сдерживала желание спрыгнуть в любую яму, затаиться в ней, вдавившись всем телом в спасительную землю.

— Нонче тихо у нас, — не умолкал боец. — Всего лишь для острастки постреливают. А вот когда вздумают на штурм подыматься, тогда наперед настоящий концерт устраивают: с неба гвоздят, с земли со всех сторон, оглохнуть можно. Хотят, чтобы кишка у нас со страху лопнула. Не выходит, после каждой атаки их мертвяков столь перед нашими позициями валяется, хоть граблями сгребай.

— А наших? — робко спросила Ганя.

— Достается и нам. От первых-то рот, что здешнюю оборону приняли, и по взводу, считай, не осталось… Ну вот и пришли. Мне теперь налево, вам направо. Вон там, за разбитой водокачкой, моряцкое капе находится. Я туда намедни провод тянул. Связисты мы…

Первый встреченный моряк в драном ватнике и заправленных в сапоги флотских брюках провел ее к начальству.

— Так, нашего полку прибыло, — приветливо улыбнулся среднего роста коренастый человек, одетый в черный матросский бушлат, но в командирской фуражке. — Давайте знакомиться, Горшков Анатолий Васильевич, командир роты морских пехотинцев.

Ганя тоже назвала имя и фамилию.

— Вы откуда к нам? С курсов медсестер?

— Нет, с баркаса «Селенга», механиком на нем плавала. Потопили нас вчера…

— Значит, тоже водяного племени. Тем лучше. Стрелять из чего умеете?

— Учили из винтовки и пистолета тэтэ.

— Винтовку вам таскать не с руки, хватит одной сумки. «Тульского-Токаревского», к сожалению, лишнего нет, зато найдется трофейный «вальтер». Обращаться с ним несложно, почти так же, как с тэтэ. Я вам сейчас покажу…

С немецким пистолетом на боку и двумя запасными обоймами в кармане Ганя отправилась на правый фланг обороны во взвод лейтенанта Трынькова. Дорогой ей рассказали, что взводный и поплавать-то на флотилии не успел, нынешним летом ускоренно выпустился из морского училища. И в самом деле, был он юн, тощ и долговяз.

Три дня на новом месте прошли относительно спокойно. Гитлеровцы методично швыряли мины, иногда затевали беспорядочную пулеметную стрельбу, но урона их огонь не приносил, моряки хорошо укрывались в подвалах и лисьих норах траншей. Раз всего довелось Гане перевязать одного краснофлотца, ему ободрало плечо упавшей балкой. Удалось даже наконец выспаться в кирпичной пещере на груде какого-то тряпья.

А на четвертый день начался тот самый концерт, о котором говорил ей раненый связист. Прилетела и закружила большая стая самолетов, начала колошматить северную окраину Рынка, подымая вверх землю, бревна, тучи каменной пыли. Затем подключилась вражеская артиллерия. Все вокруг корчилось в жарком пламени, стонало и ныло.

— Сестра! Сюда! — позвали из другого конца траншеи. Она побежала, прижимая к боку сумку. Прислонясь спиной к земляной стенке, на дне сидел боец, зажимая лицо ладонями. Из-под его пальцев сочилась кровь.

— Сейчас, миленький, сейчас! — приговаривала она, пытаясь убрать его руки. И содрогнулась, увидев глубокую рану на месте правого глаза.

— Ослепил, мать его… — скрежетал зубами моряк. — Я же бронебойщик. Как стрелять теперь буду?

— Другие пока управятся. Сейчас перевяжу, после быстрехонько в медсанчасть доставим. Подлечат и снова станешь воевать…

А у самой плясали пальцы, когда обрабатывала перекисью разбитую глазницу, даже не заметила, как обмяк раненый, потеряв сознание.

— Сестра! Сестричка! — окликнули ее снова. Неподалеку корчился молодой красноармеец.

— Куда тебя? — склонилась над ним Ганя.

— Помоги штаны снять… — простонал раненый.

— Зачем? — оторопело спросила она.

— Туда мне угодило… Дашь пакет, я сам перевяжусь…

Полыхая от стыда, она стянула с него брюки и окровавленные кальсоны, наугад ткнула в промежность ватную подушечку, кое-как перебинтовала вокруг бедра уже затихшего паренька.

Через час у нее встала коробом на груди покрытая бурыми пятнами гимнастерка, чуть не до локтей обсохли коростой руки. А раненых все прибавлялось.

— Сестра! — слышалось то там, то здесь.

— Иду! Иду! — откликалась Ганя. Иной раз помощи ее уже не требовалось. Вот и теперь, перевернув на спину лежавшего ничком бойца, она невольно всплеснула руками и ахнула — это был тот самый краснофлотец, который спас ее несколько дней назад из речной пучины. Смерть уже выбелила красивое его лицо, заострила нос и обескровила губы, лишь густые светло-русые кудри трепетали на сквозняке. Не отирая слез со щек, думала с горькой обидой, что не знает даже его имени и фамилии…

На смену отбомбившимся со зловещим гулом шла новая стая «юнкерсов». Вдруг невесть откуда в небе появились два краснозвездных «ястребка», кружась и петляя, бросились в гущу вражеских машин.

Задрав вверх голову, Ганя следила за неравным этим воздушным боем.

— Ага! Так ему! Так его! — с восторженным злорадством завопила, увидев, как смрадно зачадил фашистский бомбардировщик. Описав крутую дугу, он врезался в ближние развалины, на месте его падения так рвануло, что задрожала земля под Ганиными ногами. Она была почему-то уверена: это тот самый стервятник, который погубил ее «Селенгу».

— Танки идут! — послышался из траншеи чей-то испуганный крик.

Теперь уже никто не задирал подбородков, все смотрели вперед, там разворачивались веером несколько окутанных пылью приземистых стальных коробок.

— Раз, два… четыре, пять, — вслух считал их прибежавший откуда-то лейтенант Трыньков. Поднял со дна траншеи и вскинул на бруствер противотанковое ружье с длинным, покрытым налетом ржавчины стволом.

— Сестра, подайте мне патрон! — повернул к Гане испачканное кирпичной пылью лицо с лихорадочно блестевшими глазами. — Из сумки, там, у вас возле ног!

Патрон оказался большим, тяжелым и замасленным. Она протерла желтый цилиндр куском бинта, подала взводному.

— Вот зараза, затвор заклинило! — раздраженно ворчал тот, дрыгаясь всем телом.

Танки накатывались неширокой лавиной, видно было, как вспыхивали серые дымки над дулами их пушек, то впереди, то сзади траншеи хлестко вздымались разрывы, с жужжанием летели над головами осколки.

Близко, так что зазвенело в ушах у девушки, бабахнул выстрел.

— Промазал, твою мать! — выругался в сердцах лейтенант. — Сестра, давайте еще патрон! Да подтащите же сумку поближе! Эх, Большакова нету, лучший бронебойщик во всей роте… — не то ей, не то себе самому говорил Трыньков, опять с дерганьем возясь с непослушным затвором. Вспоминал, видно, того сержанта с выбитым глазом, которого унесли недавно в эвакопункт.

Ружье громыхнуло снова.

— Зря только патроны жгу! Передать по цепи: кто умеет обращаться с пэтээром, пускай быстро идет сюда!

— Сестра! — послышался привычный зов. Пригибаясь, она побежала на другой конец траншеи. Там сидел на корточках раненный в живот моряк.

— Я целый день не евши… — с надеждой смотря на нее, шептал он. — Кишки совсем пустые… Должен же я выжить, а, сестрица?

— Обязательно, родной, будешь жить долго! — убеждала она умирающего, поправляя набухающую кровью повязку. Не было уже сил думать даже о том, уцелеет ли в этом аду она сама…

Вытерла окровавленные ладони и опасливо глянула через бруствер. Увидела стоящий неподалеку боком танк с задранной пушкой и прямым белым крестом на башне. Задняя часть подбитой машины окутывалась клубами бурого дыма. Остальные четыре повернули назад и быстро удалялись.

Вечером атака повторилась, но опять была отбита. Потеряв второй танк, фашисты снова убрались восвояси.

Следующим утром на линии обороны морских пехотинцев осталось меньше пятидесяти человек. Все уже знали, что немцы прорвались на флангах и отрезали их от главных сил бригады полковника Горохова. Разрывная пуля угодила в плечо старшему лейтенанту Горшкову, командование остатками роты принял лейтенант Трыньков.

Еще двое суток моряки оборонялись в полном окружении. Берегли патроны, а еще пуще последние гранаты.

— Помните песню, братцы? Десять гранат не пустяк! — одобрял подчиненных лейтенант Трыньков. — Будем прорываться к своим.

Но возглавить решительную контратаку ему не довелось, был он смертельно ранен.

Он лежал на земле, вытянувшись во весь свой немалый рост, а до этого привыкла Ганя видеть его постоянно пригнувшимся, вровень с краями траншеи. Она забинтовала его задетую осколком голову, подсунула под нее противогаз.

— Сестричка, — произнес вдруг громко и внятно бывший до этого в беспамятстве лейтенант, — пожалуйста, поцелуй меня в губы… Меня еще ни одна девушка не целовала…

Сдерживая рыдания, Ганя опустилась на колени, прильнула к его губам… И долго еще потом чувствовала на своих губах солоноватый привкус пузырившейся в уголках его рта розовой пены.

Из окружения с боем вышли всего несколько краснофлотцев. Все они были награждены орденами и медалями. Кроме самозваной медсестры Агнии Воловик, которую не успели занести в штатные списки роты.