— Опять эта зловредная девчонка с утра носа домой не кажет, — жаловалась мужу Варвара Петровна. — Посудишка немытая, горница не подметена… Пятнадцать лет уже, пора за ум браться, а она шастает наскрозь все лето в мальчишьих трусах да в майке, из Волги не вылезает…

— Каникулы же у нее, Варя, — защищал дочь Матвей Кузьмич Шестопал, самый лучший печник в Дубовке — большом прибрежном селе, что находится чуть выше Сталинграда.

— Губишь ты ее своим зряшным потворством, Мотя. У девки сиськи уже по яблоку, а она с ребятней в реке плещется. Ишь какая царевна-лягушка выискалась! Да будь моя воля…

— Не будет твоей воли! — вскипал добродушный по характеру Матвей Кузьмич. — Егорку ты своим скрипом из дома выжила, а Тоньку я в обиду не дам! Допрежь самуё за порог выставлю!

Такие сцены в доме Шестопалов случались нередко. Соседи дивились, как уживаются вместе малограмотный печник и пышнотелая вдова купца Бармина, бывшего хозяина хлебных амбаров да нескольких барж. Правда, ее младехонькой выдали силком за сивобородого, а вскоре после революции фуркнуло все барминское добро, и самого хлеботорговца скрутил кондрашка. Где разыскал бывшую купчиху овдовевший печник — никто не знал, только в двадцать пятом году стала она хозяйкой в шестопаловском доме, а для пятилетнего Егорки и двухлетней Тоньки — мачехой.

Пасынка и падчерицу она держала в строгости, хотя рукам воли не давала даже когда подолгу оставалась хозяйкой в доме. Матвей Кузьмич по нескольку раз в году подавался в обход в окрестные деревни, ладил старые прохудившиеся печи и выкладывал новые. В неурожайный тридцатый год пышнота Варвары Петровны сошла почти на нет, оттого что последним куском делилась мачеха со своими приемышами. Но после снова раздобрела и состояла из трех поставленных друг на дружку сдобных караваев.

И все-таки сердчишками так и не приняли ее неблагодарные дети Матвея Кузьмича. Первым перестал звать ее мамой подросший Егор, а чуть погодя и шустрая, непокорная Тонька.

Сызмальства прильнуло к девчонке прозвище Царевна-лягушка. Купаться она начинала в мае сначала в прогретых солнцем бочажинах, оставшихся на берегу после разлива Волги, а недели через две перебиралась на речной плес. Ни один мальчишка в округе не смел тягаться с нею, когда она саженками выплывала на самый стрежень. Однажды едва увернулась от плиц набежавшего снизу парохода.

— Явилась наконец, — ехидно пропела мачеха, взглянув из дверей на стук калитки. — Погодь, непутевая, а где ж твои косы? — всплеснула полными руками она.

— А, отрезала, — спокойно ответила Тонька. — Нырять мешали.

— Ты погляди-ка, отец, что она над собой вытворила! — запричитала Варвара Петровна. — Обскубалась как пристаньская хулиганка!

— Зачем ты так, Тоньча? — укоризненно покачал головой Матвей Кузьмич.

— А, к школе отрастут. Гошка домой не забегал?

— Не. С прошлой недели глаз не кажет.

Старший брат Егор после семилетки подался в матросы и сейчас плавал на паровом буксире, таскал баржи от Камышина до Сталинграда.

— Разглядела я возле пристани его «Спартак», за порожняком, видать, пришел. Пап, можно я в гости к Гошке схожу?

— Ты поешь сначала да в горнице приберись… — вмешалась было мачеха, но муж не дал ей договорить.

— Дуй, Тоньча, — разрешил он. — Ежели стоять будут, ночевать Егорку приводи.

— Ладно, папа! — крутанулась на пятке дочь, тут же и след ее простыл.

— Ой не желаешь ты ей добра, Мотя, — сокрушенно выдохнула Варвара Петровна. — Мужичье одно на том буксире и молодые все…

Тоня тем временем спускалась коротким путем по елозистой тропинке, с крутого откоса к дебаркадеру, куда пришвартовался Егоров пароход. Чуть перевела дух перед дощатой сходней.

— Привет труженикам! — крикнула двум матросам, лопатившим извоженную после погрузки топлива палубу.

— Наше вам, Тонечка! — приподнял над головой затрапезную кепчонку крайний к борту.

— А брательник мой где, Ильюша? — спросила Тоня.

— Его сейчас от черта не отличишь. Уголек ровняет в яме.

На разговор выглянул из рубки капитан буксира Петр Фадеевич, мужчина высоченного роста в расстегнутой рубахе, с заросшей до самой щей темными лохмами грудью.

— Милости просим, Антонина Матвеевна, — приветливо улыбнулся он. — В самый раз поспела к обеду. Иди на камбуз, снимай пробу.

Повара в штате «Спартака» не было, матросы по очереди сами готовили еду. На этот раз возле жаркой плиты маялся молодой, чуть постарше Тони, парнишка по имени Сева.

— Выручай, Тонька, — едва не плача, забормотал он. — Котлеты прижег. Теперь Фадеич душу из меня вытряхнет.

— Не дрейфь, Севушка, чего-нибудь придумаем!

Ножом она срезала черные обуглившиеся корки, чуть смочила помельчавшие котлеты водой и снова выкатала в муке.

— Вот и все, а ты боялся, — сказала повеселевшему горе-повару, снимая подрумяненные котлеты со сковороды.

— Ну, Тонька, расцелую я тебя сейчас за это!

— Только сунься, чумичкой по башке схлопочешь!

Обедать вся команда села за раскладной стол, поставленный на вычищенной палубе. Раскладными были и обклеенные линолеумом скамьи. Тоня разлила по алюминиевым мискам наваристый борщ, который сама досолила и приправила овощной зажаркой. Вскоре дробно застучали по донышкам деревянные ложки.

— Ты, Савелий, скоро заправским коком сделаешься, — лукаво глянул на зардевшегося матроса капитан. — Будем тебя завсегда от погрузок ослобонять. Жарь себе да парь на камбузе.

— Да не я это, Тонька же. Мое варево вы в Балыклейском затоне за борт выплеснули.

— А котлетки ты, Сева, господские состряпал, махонькие, — продолжал розыгрыш кочегар Илья.

— Да ну вас! — разозленно рявкнул матрос.

— Что-то ты, Антонина Матвеевна, нынче какая-то другая стала, — критически глянул на девушку Петр Фадеевич. — Волосы отрезала али шестимесячную завивку делать собралась?

— Дурит просто, — ответил за сестру Егор.

— Мои волосы, как хочу, так и ношу, — сердито зыркнула на него сестра.

Вообще-то брата она побаивалась. Немало досталось от него пинков и затрещин. Однажды, в ту самую голодную пору, когда отец был в отходе, а исхудавшую мачеху положили в больницу, остались они вдвоем на хозяйстве. Егор собирал плавник по берегу Волги, а Тонька растапливала печку и варила кашу из подсолнечного жмыха. Расчесывая как-то утром волосы, обнаружила она у себя в голове серую живность и с перепугу сказала об этом брату. Тот сразу принял решительные меры: вымыл сестренке голову бензином, которым, добавив соли, заправляли лампу. Уже к вечеру Тонька ревмя ревела от боли и нестерпимого зуда, а назавтра ее голова покрылась струпьями, и волосенки стали вылезать клочьями. Обалдевший Егор поволок ее к врачу. Пожилой фельдшер выбранил незадачливого дезинфектора, выписал какую-то примочку, велел делать компрессы. Струпья сошли вместе с остатками Тонькиной шевелюры.

Вернувшийся домой отец впервые в жизни жестоко выпорол Егора сыромятным ремнем. Тонька все лето и осень проходила в ситцевом платочке, чуть не каждый день оплакивая загубленную свою красу. Но, к удивлению всех, волосы вдруг снова начали расти, да еще более густые и темные, чем прежние. Воистину нет худа без добра…

— Слушай, Антонина Матвеевна, — почесывая лохматую грудь, сказал капитан, — чем зря все лето лытки бить, поплавала бы у нас стряпухой. И тебе интересно, и нам благодать. А за твои хлеб да соль мы всей командой сбросимся, купим тебе к школе хорошую обновку. Ну как, согласна?

— Не пустит меня мачеха, — вздохнула Тоня.

— Я поговорю сегодня с батей, Фадеич, — вмешался Егор. — Он у нас мужик правильный.

После бурной перепалки с женой Матвей Кузьмич вынес свое решение:

— Ладно, Тоньча, плавай, коли людям нужна. А ты, Егор, головой за нее в ответе. Не приведи господь, коль что плохое услышу…

Так вот и отправилась Антонина Шестопал в первое свое плавание. На буксире жили тесно, потому пришлось ей разместиться на верхней койке в одной каюте с братом.

И сразу подтянулись все матросы, особенно кочегары, которые раньше выбирались наверх в тельняшках, похожих на грязное рядно. А Савелий Карасев стал кокетливо повязывать на шею цветастый шелковый платок.

В камбузном хозяйстве Тоня навела порядок. Отскребла до блеска закопченные кастрюли и сковородки, отбила толстый слой накипи в полуведерном чайнике. Даже сменила прогоревшие колосники: в отцовском ремесле она уже мало-мальски разбиралась. Увидев это, капитан позвал на камбуз кочегара Илью Лаптева.

— Сколько раз я тебя просил плиту починить? — сердито спросил он.

— Руки не доходили, Фадеич. Сам знаешь, сколько в машине работы, — почесал потные патлы приземистый и добродушный кочегар.

— Я для тебя не Фадеич, а товарищ капитан! Позорище, за такого бугая девчушка работу исполняет. Дожили…

— Я Антонине в Камышине кулек ирисок куплю и петушков на палочке.

— Ты лучше себе новую кепку купи. Коровью лепеху на голове носишь, — не мог успокоиться капитан.

Перестирала Тоня все братовы рубашки, потом и бельишко других матросов. Только Сева наотрез отказался от ее услуг.

— Я сам не безрукий.

И вообще она стала замечать, что Сева каким-то тоскливым телячьим взглядом смотрит иногда на нее, румянится, как те самые несчастные котлеты, когда она говорит с ним. «Неужели втюрился?» — думала Тоня. Мысль эта была ей и забавна и приятна. Если брата не было в каюте, подходила к висевшему на переборке мутному зеркалу, критически рассматривала свое отражение. Ничего особенного: облупившийся на солнце нос, махонькие мышастые глазенки, губы тюрюком. И влюбиться в нее может только такой сосунок, как этот Сева…

Однако же стала больше следить за своей внешностью. Купила в Камышине крем от загара, кругленькое ручное зеркальце и пинцет. Тайком выщипала и подровняла шнурочком брови, мазала перед сном лицо кремом. И все равно по утрам зеркальце отражало ее недовольную физиономию.

В августе «Спартак» совершил самый дальний свой рейс из Камышина во Владимировку, что находится в нижнем течении Волги, за баскунчакской солью. Нижнюю излучину проходили ночью. Тоня стояла в рубке и смотрела, как на правом берегу реки тянутся мутноватые огни Сталинграда.

— Что ж ему, конца-краю не будет, Фадеич? — удивленно спросила капитана.

— Э, Антонина Матвеевна, — выбил трубку о поручень тот. — Это самый кишковатый город. Тянется почти на полсотни верст. Земли много, испокон веку строились кто как хотел. Я ведь сам царицынский, из Бекетовки.

— А почему он раньше назывался Царицын? В честь Екатерины Второй?

— Его назвали лет за двести до ее рождения, по имени речки Царицы, она как раз тут в Волгу впадает. А откуда речка такое имя получила, то никому не ведомо. Царственного в ней ничего нет, мелкая, ленивая, илистая…

«Такая же царица, как я принцесса», — усмехнулась про себя Тоня.

Она не отрываясь смотрела на окутанные зыбким ночным маревом кварталы мирно спящего большого города.

Откуда могла Тоня знать, что через несколько лет ей доведется увидеть Сталинград после страшного фашистского воздушного налета 23 августа 1942 года, в пугающем зареве пожаров, в затянувших полнеба багровых дымных тучах, с остовами выбросившихся на мели полусгоревших судов…

Вдоль бортов «Спартака» с журчанием струилась темная волжская водица, ласково подмигивали огоньки бакенов, ограждающих фарватер, а небо над головой вышито было сверкающим бисером звезд.

К полудню были на месте. От пристани Владимировки повели вверх караван соляных барж. Когда их брали на буксир, Тоня видела, как шкипера в резиновых сапогах ходили по сыпучим барханам сероватой соли.

Зимой содержимым барж, что ведет сейчас буксирный пароход «Спартак», будут во время гололедицы посыпать улицы Энгельса и Саратова, хозяйки же понесут домой из магазинов пачки белоснежной, мгновенно тающей в кипятке первосортной соли.

А через несколько лет ее, эту серую соль, люди станут мерять спичечными коробками и щепотками…

— Окончишь, Антонина Матвеевна, семилетку, приходи к нам насовсем, — сказал капитан. — Егора на будущий год в армию проводим, заступишь на братаново место. Заработаешь деньгу, станешь богатой невестой.

— Вот возьму и в самом деле приду, Фадеич. Тогда от своих слов не отказывайтесь!

— Я слову своему хозяин.

На исходе августа Тоня простилась с командой «Спартака» и сошла на берег. Для ее проводов Петр Фадеич высвистал всех наверх и устроил маленький митинг.

— Скрасила ты нам нынешнюю навигацию, Антонина Матвеевна, — сказал капитан. — И от борщей твоих кой у кого пузо через ремень полезло, — кивнул он на кочегара Илью Лаптева. — Вот потому и порешили мы сообща малость скрасить и твою жизнь. Ну-ка, Савелий, тащи сюда наш подарок.

Сева спустился в каптерку и выволок на палубу сверкающий никелем дамский велосипед. Его заднее колесо и низ рамы были затянуты шелковой сеткой, на руле красовался большой звонок.

— Бери этого коня и пользуйся! — торжественно произнес Фадеич. — Катай в школу со звоном, чтобы знали наших!

У Тони от неожиданности зарделись щеки. «Когда же они спроворили такое дело? — удивленно думала она. — Ведь на судно и петуха тайком не пронесешь…» А вслух сказала:

— Спасибо, товарищ капитан, спасибо и вам, ребята. Я о таком велосипеде всю жизнь мечтала.

Матросы привязали к багажнику корзинку с ее вещами и выкатили велосипед по сходне на дебаркадер, а там дальше — на твердую землю. Подтолкнули устроившуюся на сиденье Тоню, она повихляла немного и уверенно покатила от причала, оглушительно треща звонком. Ребята махали ей вслед одинаковыми новыми кепками.

Мачеха с подозрением взглянула на двухколесное чудо.

— Это за какие же заслуги? — ехидно прищурясь, спросила она.

— За всякие разные, — дерзко ответила Тоня.

— Не цепляйся к девчонке, репейная твоя душа! — вступился за дочь Матвей Кузьмич. Он взял велосипед за руль, провел туда и обратно по двору. — Добрая вещь!

Раньше Антонина Шестопал особым прилежанием не отличалась. Уроки учила наспех, в тетрадях писала вкривь и вкось. А в эту последнюю школьную зиму ее словно подменили. В классном журнале против ее фамилии стояли только хорошие и отличные отметки. Учителя дивились разительной перемене в ее поведении. На занятия не опаздывала, внимательно, слушала объяснения, даже вопросы задавала. Семилетку Антонина закончила без троек. И уехала в Саратов поступать в речной техникум.

На дворе стоял август тысяча девятьсот тридцать девятого года.