За дощатой стенкой теплушки рванула бомба, поезд с треском и звоном остановился. Полусонные пассажирки ошалело вскакивали с широких нар.

— Девчонки, воздух! — ворвалась в теплушку перепуганная дневальная.

— Всем под откос! — хватая одежду, скомандовала старшина второй статьи Антонина Шестопал и первой выпрыгнула наружу. Заметив неподалеку от насыпи глубокую канаву, бросилась к ней, пластом свалилась в жидкую грязь на дне. Рядом падали другие. Совсем близко ахнул-ухнул новый взрыв. Жаркая упругая волна воздуха пронеслась над канавой, пронзительная боль резанула по ушным перепонкам.

«Неужто в нашу платформу угодило? — тоскливо подумала Антонина. — Вот тебе и перебрались с Волги на Азовское море…»

Кто-то дернул ее за ногу. Дневальная Дуня Гультяева во флотском бушлате, подпоясанном широким ремнем, на котором болталась кобура пистолета, разевала рот, но слов ее Антонина не слышала.

— Чего тебе? Все наши здесь? — спросила Антонина, но теперь дневальная не расслышала ее, только смотрела, выпучив глаза, и бессмысленно трясла головой.

Слух прорезался внезапно, словно кто-то вынул пробки из ушей.

— Поезд не уйдет без нас? — повторила свой вопрос Гультяева.

— Никуда он не денется, ежели уцелел. Проверь лучше, все ли наши тут.

— Все живы-здоровы. Я последней из теплушки прыгала. Только Анька сапог посеяла, на одной ноге сюда скакала, матюкалась пуще любого мужика.

— Ну ее. Где мы находимся?

— Возле Старощербиновской на каком-то разъезде встали.

Наступившую тишину растревожил протяжный гудок паровоза.

— Все в вагон! — распорядилась Шестопал, выбираясь из канавы. За ней, отряхиваясь на ходу, потянулись остальные. Эшелон стоял целехонький, на бронеплатформе возле спаренной установки нарочито громко переговаривались зенитчики. Антонина удивленно подумала о том, что не слышала пулеметных очередей. «Неужто проспали мужики?» Только ближе к середине состава возле насыпи дымилась свежая воронка.

Дуня Гультяева первой взобралась по лесенке на открытую платформу, где под грязным латаным брезентом был раскреплен их катерный тральщик.

— В двух местах борт осколками побило… — расстроенно сообщила дневальная, словно была виновата в том, что произошло.

— Большие пробоины? — спросила Шестопал.

— Тут, в машинном, доску проломило и еще в кубрике дыра.

— Полезай в люк, машину осмотри, — приказала ей Шестопал.

От концевой теплушки к ним торопился начальник эшелона капитан-лейтенант Чернышев, придерживая полы незастегнутой шинели.

— Старшина Шестопал, у вас все в порядке? Все целы? — выкрикнул он на ходу.

— Пронесло, товарищ командир отряда! — откликнулась Антонина. — Вот только катер малость повредило осколками!

— Разбираться будем в Ейске. Сейчас трогаемся! — заключил он, пробегая мимо.

С лязгом провернулись колеса, нервная дрожь прокатилась от головы к хвосту состава.

— Машина в порядке, Тоня, — выбираясь из-под чехла, сказала Гультяева. — А подарочек Гитлера — вот он, — протянула она командиру темный с голубоватой окалиной зазубренный осколок.

— Девчатам покажи и на память оставь. Тебя кто сменяет?

— В десять часов Нюра Помешкина.

— Похоже, дождь собирается. Брезент сильно порвало?

— Я дыру толем прикрыла, — улыбнулась довольная Дуня.

— Умница. Ну я в теплушку к нашим. Смотри тут в оба.

За пять суток дороги эшелон бомбили второй раз. Впервые, когда остановились на станции Котельниково. Уставшие от вагонного скрипа и тряски катерники высыпали из теплушек, чтобы размять ноги и сполоснуться у водопроводных колонок. Но вскоре заревели разом несколько паровозов: «Чую-ю беду-у-у!»

— Воздушная тревога! — прокаркало станционное радио. — Всем укрыться в бомбоубежище!

— Товарищи! Постойте, товарищи! — кричал, мечась между путями, пожилой человек в белом халате. — Помогите вынести раненых!

Неподалеку стоял подошедший следом санитарный поезд.

Шестопал с Помешкиной взвалили на брезентовые носилки здоровенного перебинтованного мужчину, под которым затрещало прелое полотно. Шагов через двести у тащившей передней Антонины стали выламываться руки.

— Да суньте меня под вагон, сестрички, — прохрипел беспомощный богатырь. — Пупы себе надорвете…

Но все-таки они дотащили раненого бойца до сырого бетонного подвала — бывшего овощехранилища.

А наверху началась страшная катавасия. Звонко тявкали наши зенитки, трещали пулеметы, жутко ухали бомбы, душераздирающе визжали самолетные сирены.

Когда «юнкерсов» отогнали и людей выпустили из бомбоубежища, девушки побежали к своему уцелевшему эшелону. Но то, что они увидели рядом, заставило их ужаснуться: валялись на боку и горели разбитые в щепки санитарные вагоны, а из-под обломков вытаскивали тела в измызганных белых халатах. Погиб почти весь медперсонал, зато большинство раненых удалось спасти…

— Ну, подружки, досыпать будем или как? — войдя в теплушку, громко спросила Шестопал.

— Какой, к черту, сон, — басовито ответила минер Анна Помешкина, дородная, плечистая по-мужски сибирячка, самая старшая по возрасту в экипаже катерного тральщика. — В канаве выспались.

— А я бы еще вздремнула минут шестьсот! — сладко зевнула пулеметчица Вера Чернова. — Какое, кстати, нынче число? Совсем счет дням потеряла.

— Ты про запас недели на две вперед выспалась, — хохотнула ее тезка, рулевая Вера Рухлова. — Нету на тебя парнишки шустрого! Двадцать шестое июня сегодня. Тысяча девятьсот сорок третьего года. Через два месяца с небольшим у меня юбилей! Двадцатый день рождения. Бывалоча, в крепдешиновом сарафанчике, в белых туфельках на высоком каблуке! И-эх!

— Туфельки твои мать давно на толкучку снесла, — насмешливо глянула на нее сидевшая на нижних нарах Помешкина. — У вас в Горьком, говорят, за телячий хвост пианину можно выменять.

— Ничего, заведу после войны работящего миленка, он меня как куклу разоденет!

— Зато ты его в одних подштанниках оставишь!

— Хватит лясы точить, — построжела Антонина. — Идите все сюда, будем район плавания изучать.

Она подсела к дощатому столу, вынула из планшетки крупномасштабную карту Азовского моря. Остальные члены экипажа сгрудились рядом.

Все девушки были одинаково коротко подстрижены и зачесывали волосы назад. Лишь у рыженькой остроносой Рухловой топорщился надо лбом кокетливый завиток. Матросские форменки с голубыми воротниками-гюйсами делали их еще больше похожими. Одна только Анна Помешкина выделялась среди других неженственными габаритами.

— Смотрите сюда, девчата, — ткнула ногтем в карту Антонина. — Базироваться мы будем на Ейск. Он стоит на западном берегу Ейского лимана. Командир отряда капитан-лейтенант Чернышев рассказывал, что мин на подходе к порту набросано, как клецок в супе. Тральных сил мало, потому нас там ждут не дождутся. Вот тут справа Таганрогский залив. Все его северное побережье с городами Таганрог и Мариуполь — пока под немцами. Залив тоже напичкан минами, и нашими и фашистскими. В западной части моря освобождены пока Ахтарский залив с базой Ахтари. Темрюк, Таманский и Керченский полуострова заняты противником. Но скоро фрицев попрут и оттуда…

— С нашей помощью, — пробасила над ее ухом Анна.

— А что? И с нашей тоже, — с вызовом глянула на нее Шестопал. — Если воевать как следует научимся. Пусть мы — малая песчинка, но из песчинок барханы собираются, а после целые города и даже государства засыпают. Читала небось древнюю историю.

— Я по истории одни неводы получала…

— Кончили базарить! — повысила голос Антонина. — Мы не на посиделках, а на тактическом занятии.

Она чувствовала себя не совсем уверенно в роли командира, так как была хоть и ненамного, но младше большинства своих подчиненных. В феврале только третий десяток разменяла. Вот только Чернова ее «догоняет». А Помешкиной уже под тридцать, мотористке Агнии Воловик двадцать четыре, старшей рулевой Тамаре Чесалиной пошел двадцать третий. А у нее за душой что? Два курса речного техникума да полтора года плавания матросом на колесном пароходе «Стриж». Правда, какого плавания: по узеньким шнурочкам-фарватерам промеж минных банок, под непрерывными налетами фашистской авиации. Разве забудешь тот страшный день в июле сорок второго возле Быковских хуторов…

Они спускались тогда вниз к Астрахани в паре с теплоходом «Александр Невский», который вез почти три сотни пассажиров. День выдался веселый, солнечный, река искрилась, словно усыпана была стекольным крошевом. Люди выбрались на палубу, ребятишки посбрасывали рубашонки, подставив спины горячим лучам. Не верилось даже, что где-то в среднем течении Волги идут жестокие, не на жизнь, а на смерть, бои. Но война скоро напомнила о себе.

Сначала услышали донесшийся с правого берега нарастающий гул. Потом в голубом небе показались темные силуэты-кресты самолетов.

— Ероплан, ероплан, посади меня в карман! — приплясывая на палубе, заголосили мальчишки.

И тут передняя машина свалилась на крыло, с ревом стала падать вниз. От ее фюзеляжа отделились черные капли.

— Ух-ррарах! — вздыбились впереди и сбоку водяные столбы.

Ощущение было такое, будто рвали на куски белый свет.

— «Невский» горит! — крикнул кто-то из команды «Стрижа».

Антонина глянула в сторону теплохода, и морозным ветром обожгло сердце: кормовая часть судна была разворочена взрывом, откуда-то из его чрева вырвались наружу и зловеще заклубились языки багрового дыма. А на воде возле борта барахтались люди. Но самым страшным было то, что никто из тех, кто тонул, не кричал, они уходили вглубь, как вымокшие бревна…

Да разве она одна прошла через такое? Все девчата из ее экипажа плавали в то же самое время на той же Волге, кто на баркасе, кто на переправном пароме. С берега пришла лишь одна Помешкина, она работала в медсанбатовской прачечной. За неженскую могутность и определили ее в минеры: чтобы тягать железные буи и решетки-отводители да крутить вручную тральную лебедку, сила требуется немалая. Подпортила немножко Анна и саму идею комсомольского женского экипажа. В комсомоле она никогда не состояла, зато гордо именовала себя беспартийной большевичкой. «Я из батрацкой семьи, — говорила она. — Да и смычку крестьянства с рабочим классом горбом своим крепила!»

Быстро освоила Антонина Шестопал суровую флотскую истину: ни лычки на погонах, ни старшинская фуражка с козырьком сами по себе не дают командирского авторитета. К ним еще командирский характер и настойчивость нужны. Когда на учебном пункте в Замьянах девчат впервые собрали вместе, рулевая Тамара Чесалина с рыданиями бросилась Антонине на шею:

— Тонечка, милая, да ты, оказывается, живехонькая! А мне говорили, что убило тебя в прошлом году под Быковом…

Находившийся тут же капитан-лейтенант Чернышев деликатно вмешался:

— Это хорошо, когда встречаются боевые друзья… вернее, боевые подруги, — смущенно поправился он. — Только, товарищи краснофлотцы, с сегодняшнего дня старшина второй статьи Шестопал для всех вас не Тонечка, а командир-единоначальник. Вы отныне — экипаж боевого корабля Военно-Морского Флота, и на вас распространяются все требования воинских уставов… — Поймав насмешливый взгляд Анны Помешкиной, офицер понял что казенными речами этих своих подчиненных не проймешь. Чернышев постарался состроить доверительную улыбку. — По крайней мере на палубе тральщика каждое ее слово — для вас закон. А в обыденной жизни вы можете, да и должны оставаться хорошими друзьями… вернее, подругами. Помните, как в «Чапаеве»? «Я тебе где командир? Я тебе в бою командир. А в другое время я тебе друг и товарищ. Приходи ко мне в ночь-заполночь. Я сижу чай пью, и ты садись со мной пей».

— Переврали маненько чапаевские слова, капитан, — кокетливо прищурилась Вера Рухлова.

— За память свою не ручаюсь, а смысл передал точно. И между прочим, мое воинское звание товарищ капитан-лейтенант, — выделил он особенно слово «товарищ».

— Извините, мы привыкшие к капитанам…

— Придется отвыкать. А заодно и от других совторгфлотских вольностей. Военный флот — это четкая организация, железная дисциплина и уставной порядок.

— Как скучно-то… — притворно вздохнула Рухлова.

— Боюсь, что скучать вам, товарищи краснофлотцы, не придется. Фашисты не дадут соскучиться. Мины они теперь: стали бросать хитрые, со всякими коварными ловушками. А тральные минеры, как и саперы, ошибаются только один раз. Вы не подумайте, что я нарочно вас запугиваю, да и, как мне известно, все вы обстрелянные, пороху уже понюхали. Тем более что на флот добровольцами пошли. Просто вы должны сразу настроиться на большую и серьезную боевую учебу, чтобы потом любая хитрость вам была нипочем.

— А он хоть и сухарь, но мужчина симпатичный, — шепнула Рухлова сидевшей рядом Дуне Гультяевой. — Интересно, он женатый или холостой?

— Какой ни есть, да не про твою честь, — сердито цыкнула на нее мотористка. — Слушай лучше, что тебе говорят.

Когда Чернышеву стало известно, что в его отряде будет катер с женской командой, бывалый моряк оторопел. Издавна прижилась на морях-океанах невеселая примета: женщина на борту приносит несчастье. Даже ручных обезьян и попугаев брали мужского пола. А тут не одна востроглазая — целый экипаж боевого корабля. И угораздило же получить эту бабью плавединицу под свое начало! Злили дружеские подначки со всех сторон. Начпрод дивизиона просто донял пошловатой песенкой:

Курьезы начались с первых дней прибытия Чернышева в учебный пункт. В береговом женском кубрике капитан-лейтенанта встретила дневальная в лихо сдвинутом на затылок форменном берете с торчащей из-под него веточкой цветущей герани.

— Краснофлотец Рухлова! — представилась она.

— Приведите себя в порядок, товарищ краснофлотец. Вы на службе, а не на загородном пикнике.

— Не понимаю, товарищ командир…

— Цветок из волос выньте, берет наденьте как положено.

— Ах это! Извините, я сейчас…

Да и сам кубрик поверг его в смущение. И скатерка с жиденькими ниточными кистями, покрывающая стол, и тюлевые занавески на окнах, и сплетенный из ветошных ленточек круглый коврик у порога, и маленькие подушечки-думки в изголовьях коек.

«Не военная казарма, а дом отдыха в Сочи», — обескураженно подумал командир отряда. И не пошел дальше прихожей, боясь увидеть где-нибудь интимный предмет женской одежды.

Из всех семерых Чернышев сразу же выделил Антонину Шестопал. За ее флотскую подтянутость, немногословность, умение все схватывать почти с полуслова. Если бы еще не узенькие серпики темных бровей, не голубые с поволокой глаза и не улыбка, от которой на щеках появлялись чудесные ямочки, капитан-лейтенант смог бы держаться с ней, как и с другими командирами катеров.

Он самолично вывел «Волгарь» на первое учебное траление, удивив экипаж тем, что, почти не сходя с мостика, умудрялся везде и все замечать.

— Корабль по курсу вести — не кружева плести, — сказал он стоящей на руле Чесалиной. — Чего же вы за кормой узоры разводите? А если справа мель, слева мины? Дайте мне руль, я покажу, как надо держать…

И действительно, кильватерная струя за кормой сразу же вытянулась в струнку.

— Почему у вас минер без пробкового пояса? — спросил строго, обращаясь к командиру катера, Чернышев.

— На ее талии ни один пояс не сходится, — попыталась отшутиться Шестопал, но капитан-лейтенант шутки не принял.

— Приучайте людей к порядку с первых дней, старшина. Чем выше организация на корабле, тем больше шансов выжить. Поймите это сами и втолкуйте всему экипажу.

Он и здесь, на давно ему знакомом корабельном мостике, чувствовал себя неуютно. Так хотелось порой шугануть нерасторопного матроса крепким словцом, но приходилось сдерживаться, все время иметь узелок на языке, пропуская мимо ушей девичьи колкости.

«Никаких хиханек-хаханек, — мысленно определил линию своего поведения на «Волгаре» капитан-лейтенант Чернышев. — Сугубо служебные уставные отношения, чтобы не дать никакого повода для пересудов».

Антонина Шестопал отправилась на корму вразумлять своего минера.

— Отвяжись, мать-командирша, — сплюнула за борт Помешкина. — Разве удержит меня твой пояс?

— За нарушение инструкции объявляю тебе выговор, Анна!

— Ты мне лучше новую робу со склада выпиши. Видишь, у меня штаны на самом интересном месте лопнули.

Да, непростая штука командирский авторитет. Старшина второй статьи Шестопал чувствует это на собственной шкуре…