Такого разлада давно не случалось в экипаже «Волгаря». Дулись друг на дружку, выясняя, кто же так обидел юнгу, что не стерпел мальчишка и убежал.

— Это ты его затюкала, — упрекала Дуню Гультяеву Анна Помешкина. — Ботинки почисти! Руки вымой! Ложку держи так, а не эдак! Не ковыряй в носу! Что он, барчонок какой-нибудь?!

— Зато вы с Рухловой затютькали хлопца, в пеленки готовы были его заворачивать. Своих пора иметь.

— И заимею, когда захочу. Тебя не спрошусь.

— Может, здешние его приятели что-то знают? — сказала Ганя Воловик, во всех конфликтах неизменно державшая нейтралитет.

Разыскали лопоухого веснушчатого Кешку, мальчугана лет четырнадцати, сына бербазовской поварихи.

— Мы с Леськой давно раздружились, — опустив плутоватые глаза и ковыряя землю большим пальцем ноги, заявил тот.

— Поссорились, значит? А кто же ему сухари с камбуза таскал? — застала его вопросом врасплох сметливая Рухлова.

— Так он сам просил… — растерянно промямлил Кешка.

— Давай выкладывай все начистоту, а то отведем тебя к матери. У нее, мы знаем, рука тяжелая, она с тобой и за сухари краденые, и за беглого дружка рассчитается! — пригрозила Дуня.

— К партизанам своим обратно он ушел. Меня с собой звал, только мне мамку стало жалко.

— На чем же он через залив переплывать собрался?

— Не, по земле подался. Хочет до Ростова доехать, а там пешком до фронта дойти. Он воевать хочет, а не в школе учиться. У него в партизанском отряде автомат был.

— Давно он в бега ударился?

— Вчерась утром. Как только вы в море отчалили…

Антонина кинулась к командиру отряда.

— Нажили себе хлопот, — сердито сказал Чернышев. — Разжалобили вы меня тогда своими ахами и охами, теперь вот возись с этим сопливым дезертиром.

— Так он же не с фронта убежал, товарищ капитан-лейтенант, а, наоборот, к фронту!

— Откуда вы знаете? Что он у вас на берегу делал?

— К школе готовился. Рухлова его по математике и русскому натаскивала. Во время приборок он с нами работал, без нас на камбузе помогал…

— Заняться путным ему было нечем, кроме как метелкой махать и картошку чистить, вот и задурил мальчишка от скуки.

— Мы его еще флажному семафору учили. Я ему даже на руле постоять разрешала, когда от причала к причалу переходили.

— Ладно, позвоним железнодорожным комендантам на линии, передадим на береговые посты, если увидят — завернут обратно. Он не переоделся?

— Дружок его, Кешка, говорит, что в матросском пошел.

— Тем лучше, приметнее будет. С механизмами у вас все в порядке? — перешел он на дела. — Взрывы ничего не повредили?

— Флагманский механик вместе с Гультяевой проверяли, повреждений не нашли. Мы от мин далеко стояли, кабельтовых в четырех-пяти.

— Не забудьте нарисовать на рубке кружок с тройкой внутри. Три мины — почин хороший.

— Нарисуем, товарищ капитан-лейтенант!

В кубрике Антонина рассказала девчатам о разговоре с командиром отряда.

— Неужто он нашего Алесика дезертиром обозвал? — воскликнула Вера Рухлова.

— А ты как думала? — усмехнулась Гультяева. — Его зачислили в списки нашего экипажа как военнослужащего. Поймают и разжалуют из юнг.

— И чего ему взбрело в голову, непутевому? — вздохнула Анна Помешкина. Мысленно она пожелала беглецу удачи, пускай уж лучше проберется обратно через линию фронта, чем переживать позорище, когда станут снимать с него морскую форму.

— Тонча… то есть, товарищ старшина второй статьи, — обратилась она к Шестопал. — Позволь нам с Верой в госпиталь сходить, нашего летчика попроведать.

— Он вам что, сват или брат?

— Ну, не брат, дак што… Я его, бездыханного, на своих руках держала…

— Хорошо, идите. Только чтобы к ужину были на месте.

Режим в здешнем госпитале был много проще, чем тот, с которым приходилось бороться Рухловой в Горьком. Забор сада в нескольких местах продырявлен, по аллеям гуляли и сидели на скамейках выздоравливающие.

— Здравствуйте, сударочки, красавицы волгарочки! — услышали они чей-то медовый голос. Навстречу им, запахивая линялый халат, торопился старый знакомый — плотник Саломатин.

— Здравствуй, коли не шутишь, — грубовато ответила ему Анна, которой не хотелось задерживаться.

— Какие уж тут шутки, когда осколок в желудке! К кому вы в гости, ежели не секрет? Что-то на туточных харчах я ваших сестер не примечал.

— К тебе, кавалер, к кому же еще!

— Давайте буксы не заливайте! Девки меня не любят и поделом — в детстве у меня кой-что теленок сжевал. Сказывайте, зачем пришли, я помочь могу и никому ни гугу.

— Нам капитана Пчелинцева надо разыскать.

— Павла? Летчика? Он в девятой, офицерской, палате лежит. Руку ему совсем оттяпали. Антонов огонь пошел, гангрена, значит. Сейчас ему получше, но из палаты почти не выходит. Переживает шибко.

— Может, не станем беспокоить? — повернулась к Анне Рухлова. — Не до нас ему теперь.

— Ты как знаешь, а я все равно пойду.

— Тогда я тебя, Нюра, здесь, на лавочке, обожду.

Дверь в палату была приоткрыта. Заглянув в щель, Анна увидела лежащего на высоко взбитых подушках раненого. От левого плеча наискось его обнаженный торс пересекала толстая марлевая повязка. Вторая кровать у противоположной стены была пуста.

— К вам можно, товарищ капитан? — с порога негромко произнесла гостья.

— Кто там? Зачем еще? — судорожно встрепенулся он, правой рукой натягивая простыню до самого горла.

— Я с катера «Волгарь», того, что вас в море подобрал.

— Входите, — хмуро глянул на нее. — Был капитан, да теперь половина от него осталась. Как вас зовут?

— Анна… Афанасьевна…

— Зря вы меня, Анна Афанасьевна, из воды выволакивали. Кому я такой нужен? Калека, лишняя обуза государству на шею…

— Зачем вы такое говорите, товарищ капитан! Семья ваша рада-радехонька будет, что живым вернетесь.

— Нету у меня семьи. Раньше была, да на третий день войны бомба прямо в дом… Жену и двух дочек даже откопать не сумели. Самое обидное, не успел с гадами полный расчет произвести…

— Другие за вас разочтутся. Товарищи ваши боевые.

— Мне-то что в этой жизни прикажете делать?

— Найдется и для вас работа. Обязательно найдется. У меня вот отец весь свой век без руки живет, еще на гражданской потерял, а до сих пор трудится.

— Зачем вы меня как ребенка успокаиваете? Разве можете вы понять, что для меня теперь все кончилось? Я почти каждую ночь во сне летаю, штурвал самолета обеими руками держу!.. Знаете что, Анна Афанасьевна, — немного успокоясь, сказал он. — Стрельните мне у кого-нибудь закурить. Врачи запрещают, а у меня уже уши пухнуть начали.

— Папиросы махорочные курите?

— Да мне сейчас хоть мху щепотку.

— Берите, — протянула начатую пачку, потом спохватилась, вынула одну штуку, прикурила и поднесла ему ко рту.

— Вы покараульте возле двери, чтобы дежурная сестра не застукала, — держа мундштук папиросы в зубах, шепеляво попросил он. Затянулся жадно, синеватое облачко табачного дыма понесло сквознячком к открытому окну. Анна отошла к двери и поглядывала то в коридор, то на летчика. Он затягивался, вынимал папиросу изо рта и рассматривал ее, как бы жалея, что она так быстро убывает. Глаза у Анны повлажнели.

«Имечко-то у него какое ласковое: Павел, Павлуша…» — вдруг подумала она. И покраснела. Летчик закашлялся, и Анна даже подалась вперед от жалости: так этот судорожный кашель расшевелил боль в плече и так эта боль отразилась на лице капитана. Он полежал немного, прикрыв глаза, и сказал:

— Вы меня, Анна Афанасьевна, извините, не на вас я злюсь, а на судьбу свою злокозненную. Да разве у одного меня она такая? Вот вы — разве не противоестественное явление на войне?

— Чего мы? — не поняла она.

— Женщина на войне — это абсурд. Ведь женщина — прародительница жизни, а война — повитуха смерти. Будь моя воля, я бы запретил брать вас на фронт.

— Меня никто не мобилизовывал, я добровольно пошла.

— Какая разница? Все равно с каждой из вас убивают кусочек будущего, губят не появившихся на свет ученых, писателей, авиаторов, конструкторов, артистов…

— Так-так, — в палату зашла и подозрительно повела носом старушка медсестра. — Нарушаете режим, Павел Филиппович. Это не с вашей ли помощью, милочка? — спросила Анну. Та не нашлась с ответом. — Я вас попрошу закругляться, больному надо делать уколы.

— Ладно, я сейчас ухожу, — сказала Анна. Дождалась, когда медсестра выйдет из палаты, сунула под подушку летчика папиросы со спичками.

— Нет-нет, заберите обратно, у меня все равно конфискуют. Будет невтерпеж, стрельну у кого-нибудь… Вы меня еще раз простите, Анна Афанасьевна, за неласковый прием, не под то настроение попали. Но если захотите, приходите еще. Я буду рад вас видеть.

Она сдала кастелянше белый халат, вернулась в сад. Там, сидя рядышком на скамье, о чем-то беседовали Вера и веселый говорун Саломатин.

— Ты уже, Аннушка? Так скоро? — спросила Рухлова, поднимаясь. — Ну как там наш спасенный?

— Худо ему, — сказала Анна. — Духом упал, пуще чем я сама, когда на мине подорвались. И приободрить его некому, один как перст на всей земле…

— А мы с тобой на что? — возразила Вера и тут же нетерпеливо переключилась совсем на другое: — Ты знаешь, Анюта, мне сейчас Андрей Иванович, ну плотник этот, про Тамаркиного воздыхателя рассказывал. Про того самого, который нам кота Тихона возвратил. Парень этот до войны в художественном училище занимался, хорошо рисует. Представь себе, он ее портрет по памяти написал! Такой красавицей изобразил — не хуже «Незнакомки» Крамского!

— Послушай, Вер, он меня просил еще приходить. Сказал, что будет рад меня видеть. Неужто я ему и вправду понравилась?..

— Нюрка! — рассмеялась Рухлова. — Да ты никак втюрилась?! Но ведь он уже пожилой!

— А я разве молодица? Цветочки мои давно осыпались…

Рухлова с улыбкой глянула на нее, хмыкнула, но вслух сказала:

— Хотя все верно, муж старше жены должен быть. И характером строже. Нам, женщинам, твердая рука нужна, чтобы не разбаловались! Яшка у меня тоже на шесть лет старше. Но… — Она засмеялась. — Мы еще посмотрим, кто над кем верх возьмет!

Яшара Наврузова недавно назначили командиром катера-дымзавесчика. Моряков, которые плавали на этих крохотных корабликах, с уважением звали отчаянными ребятами. Прикрывая других от вражеских прицелов, они весь огонь принимали на себя. Мрачноватые юмористы выражались еще определеннее: семь метров палубы — неделя жизни.

Но старшина Наврузов был так рад, будто сторожевик под свое начало получил. Ласково обнял расстроенную Веру:

— Слышала такую хорошую песню, роза моя: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет!»

В двадцатых числах августа его отряд перешел из Ейска в маневренную базу флотилии Приморско-Ахтарск, или в обиходе просто Ахтари. На проводах Вера, прямо на причале, без стеснения обвила руками шею Яшара и долго не отпускала, целуя в глаза и губы, шепча ему на ухо ласковые слова.

Сцена прощания вызвала живой интерес на палубах стоящих вблизи кораблей.

— Ты, рыжая, верный курс взяла! — громко подначивал какой-то доморощенный остряк. — Кровь у него восточная, горячая, как коньяк, он тебя, краля, быстро демобилизует!

На скулах Яшара взыграли желваки, он дернулся было из цепких ее объятий, но Вера нежно провела ладонью по его щеке:

— Не обращай внимания, Яшенька, пусть дурень позавидует. И очень прошу, береги себя, любимый. И для меня, и для того, кто у нас когда-нибудь будет…

Из госпиталя девушки возвращались молча, размышляя каждая о своем. А в кубрике услышали интересную новость: приказом по соединению Антонине Шестопал присвоили звание старшины первой, а Дуне Гультяевой второй статьи.

Поздравить их пришел Чернышев. Был капитан-лейтенант, как всегда, хорошо выбрит, на кителе ни единой морщинки, ботинки начищены до блеска. Махнув рукой, отставил команду «смирно», которую собиралась гаркнуть дневальная, не велел строить экипаж.

Шестопал не без удивления выполнила его приказ, а Рухлова подумала удовлетворенно: «Дошло-таки до нашего сухаря, что мы хоть и его подчиненные, но все-таки женщины…»

Когда все расселись на самодельных некрашеных табуретках, Чернышев вынул из кармана два маленьких сверточка.

— Позвольте мне от имени командования поздравить вас, Антонина Матвеевна, с очередным воинским званием, — протянул он зардевшейся девушке погончики с тремя золотистыми лычками.

— Ну тепереча к нашей Тоньче и на хромой козе не подъедешь, — шепнула Анна Помешкина Рухловой. — Выше мачты нос задерет…

— Поздравляю и вас, Евдокия Федоровна, со вступлением в славную когорту младших командиров флота, — протянул капитан-лейтенант другой сверточек Гультяевой.

— Антонина-то не зазнается, — так же шепотом ответила подруге Вера, — а вот Дуньке власть в руки давать было нельзя. Затиранит теперь всех. Станет Аракчеевым в юбке…

— Кем-кем?

— Был такой генерал в царское время. Солдат до смерти палками забивал…

— Пусть попробует!

А за их спинами сидела Ганя Воловик и смотрела не на отмеченных в приказе подруг, а невесть куда в сторону, боясь встретиться взглядом с Чернышевым. Даже с закрытыми глазами она могла до мельчайших подробностей представить его лицо: и сросшиеся над переносицей широкие темные брови, и немного вздернутый со вздрагивающими крыльями нос, и строго сжатый рот с припухлой нижней губой, и даже крохотную родинку на шее чуть ниже подбородка…

Еще весной, там, на Волге, в Замьянах, увидев первый раз этого высокого стройного командира с непривычными тогда погонами на широких плечах, девушка поняла, что пропала… И с той поры главным в ее жизни стало стремление не выдать себя ни ему самому, ни подругам. Выручала ее должность мотористки. Во время плаваний капитан-лейтенант безотлучно находится в рубке «Волгаря», а она сидела, словно Золушка, в машинном отделении перед приборным щитком мерно гудящего двигателя и думала о своем чувстве, как о чем-то прекрасном и несбыточном.

— Сходи наверх свежим воздухом подыши, — говорила ей иногда Гультяева, но Ганя отрицательно мотала головой. Зато охотно провожала на палубу свою старшую. Дуне нравилось потолкаться возле начальства.

Ганя так искусно и бережно таила сердечную свою боль, что на катере и по сей день никто о ней не догадывался.