Снова не спал по ночам Ейский порт. Гудели на малых оборотах моторы автомашин, прогибались под шагами множества людей жидкие доски временных причалов. Катера Азовской военной флотилии грузили на свои палубы подкрепления для частей 9-й армии, правый фланг которой находился возле Курчанского лимана.

Только «Волгарь» в этих перевозках опять не задействовали.

— Я предлагаю вынести на комсомольское собрание вопрос о нашем боевом использовании, — горячилась Дуня Гультяева. — Принять решение и передать его в штаб дивизиона! Разве вы не видите, что они нас за боевой корабль всерьез не считают? Не знаю, как кого, а меня лично это оскорбляет!

— Так они нас и послушают, — скептически улыбнулась Рухлова.

— На войне резолюций не принимают, а выполняют приказы командования, — подытожила разговор Шестопал. Но все-таки доложила о настроениях экипажа капитан-лейтенанту Чернышеву.

Назавтра «Волгарь» вышел в точку противоминного наблюдения на одном из подходных фарватеров к Ейску. ПМН — дело одинаково опасное и нудное. Опасное потому, что прилетевшие немецкие постановщики, конечно же, не позволят русскому катеру спокойно обвеховать места сброса мин, шуганут свинцовым градом. Нудное оттого, что надо запасаться терпением и ждать незваных гостей днем и ночью.

Впервые вышли в море безо всяких обеспечивающих на борту, видно, и на этом настоял в штабе командир отряда. Погода благоприятствовала, лежащий в дрейфе тральщик лениво поклевывал носом на слабенькой зыби. На мостике рядом с Антониной еще один наблюдатель, а Чернова с Рухловой поочередно дежурили возле изготовленного к бою зенитного пулемета.

Лишь на следующее утро услышали рокот самолетного мотора. Сыграли боевую тревогу, запустили машину. Но звук доносился со стороны своего берега, вскоре оттуда показался летящий на небольшой высоте тихоходный По-2. Пролетая над «Волгарем», он приветливо Качнул двойными крыльями, из кабины высунулась голова летчика в кожаном шлеме. Анна Помешкина, не выдержав, ответно помахала зажатым в руке беретом.

А чуть позже со стороны ейского ковша подскочил легкий посыльный катерок, таща за собой зеленый шлейф воды, подлетел к борту «Волгаря».

— Приказание оперативного срочно следовать в квадрат 22-08. Там упал в воду наш самолет, надо найти и подобрать летчиков! — крикнул в мегафон простоволосый вихрастый старшина.

— Поняла! Иду в квадрат 22-08! — ответила Шестопал. «Неужели это тот самый «кукурузник», который недавно пролетел?» — подумала она. Никакой стрельбы или взрывов на катере не слышали.

Но По-2 они вскоре увидели снова, пройдя несколько миль в сторону указанного квадрата. Небесный тихоход делал странные круги совсем низко над морем. Потом выстрелил зеленую ракету.

Шестопал врубила самый полный ход, торопясь к оранжевому пятну, ясно различимому среди белесых волн. Вблизи разглядели человека в надувном резиновом жилете. Антонина застопорила машину, боясь, что пловец угодит под винт.

— Гребите к нашему борту! — что есть сил закричала она, но летчик даже не пошевелился. Голова его была странно задрана вверх.

— Чесалина, Рухлова, быстро шлюпку на воду!

— Какая там шлюпка! Утонет ведь! — Тамара Чесалина сдернула сапоги, штаны и сиганула в воду. По-мужски, саженками, звонко шлепая ладонями по воде, устремилась к неподвижному пловцу. Схватив за какую-то лямку, прибуксировала его к тральщику.

— Девочки, живой он, только без сознания! — сообщила отплевываясь.

Спасенного выволокли на палубу, раздели. Анна Помешкина, нештатный боевой санитар, индивидуальным пакетом перевязала глубокую осколочную рану под левой ключицей.

— Много крови мужик потерял…

Летчик был уже немолод, виски куржавились сединой. Звания не установили, так как комбинезон его надет был прямо на нижнее белье. Раненого решили вниз не тащить, оставили на месте, только подстелили набитый морской травой матрас.

Уже на подходе к базе спасенный вдруг открыл глаза.

— Где я? — спросил шепотом у сидящей рядом Помешкиной.

— Свои мы. Из дивизиона траления. В госпиталь тебя везем.

— А где Лакманыч?

— Это еще кто такой?

— Как кто? Мой воздушный стрелок!

— Не нашли его. Все вокруг облазили. Наверно, утонул.

— А ну-ка… — раненый скрипнул зубами, судорожно шаря правой рукой по бедру. — Ворочайте обратно за ним!

— Не одни мы искали. «Кукурузник» долго крутился. Никого не увидел.

— Скажите вашему командиру: капитан Пчелинцев приказывает…

Он рванулся всем телом с матраса и опять потерял сознание.

— Ишь, грозный какой, — поправляя ему повязку, усмехнулась Анна. — За кобуру хватаешься, а зря. Пистолетик-то твой на дне морском лежит. «Страху он, верно, поболе моего хватанул, — подумала, смотря на бескровное лицо пилота. — Один-одинешенек в чистом море. А едва очухался, не о себе, а о товарище забеспокоился».

Спасенный лежал вытянувшись. На груди его заметно выделялись полушария мускулов. Да и плечи были сильными, Анна обратила на это взимание, когда перевязывала рану. «На причалах в любой бы бригаде грузчиков не оплошал», — пришла ей в голову странная мысль.

Возле пирса в ейском ковше их поджидала зеленая «санитарка». Летчика положили на брезентовые носилки, снесли по сходне и погрузили в машину.

— Куда его повезете? — спросила Анна у медиков.

— В базовый госпиталь.

— Навестить его там можно будет?

— Когда выздоравливать начнет, милости просим, приходите.

«Волгарь» вернулся в опостылевшую точку противоминного наблюдения. Катер болтался там без толку еще несколько дней, до тех пор, пока синоптики не передали штормовое предупреждение.

— Нас потому и выставили, что немцы больше к Ейску не летают, — ворчала на обратном пути Гультяева.

А через неделю Антонину Шестопал вызвали в политотдел. Вернулась она сияющей.

— Комсорг, готовься в гости, — сказала Дуне Гультяевой. — Завтра едем к летчикам на празднование Дня Воздушного флота. Девочки, — обратилась она к остальным, — посылают только троих. Чтобы не было обиды, разыграйте по жребию, кому еще из вас с нами ехать. На дежурстве останется Чернова.

Счастливую бумажку вытянула из берета Рухлова.

— Ганечка, душка, одолжи мне свои голубые сережки, — попросила она у Воловик.

— Тебе-то зачем чепуриться? — насмешливо прищурилась Дуня. — Или одного ухажера мало?

— Советую и тебе привести себя в порядок. Брови выщипай, они у тебя разрослись на половину лба, волосы плойкой завей, чтобы сосульками не висели. Все-таки мы женщины, и надо так выглядеть, чтобы мужчинам смотреть на нас было приятно.

— Тебя хлебом не корми, дай только хвостом повертеть, — огрызнулась Гультяева, однако тайком тоже прихорошилась.

На свой риск и страх Антонина взяла четвертым еще и Алесика. До полевого аэродрома их подбросили на трофейном немецком автобусе, гремевшем и коптившем так, что пришлось закрыть наглухо окна и маяться в духоте. Потом посадили в транспортный самолет Ли-2. Когда он поднялся со взлетной полосы, следом взмыли два Яка.

— Это нам почетный караул? — спросил вертевшийся возле круглого оконца Алесик.

— Ну не совсем почетный, а обычный, — улыбнулся сидевший напротив морской летчик с тремя звездочками на погонах. — Они будут нас сопровождать. Чтобы какой-нибудь шальной «мессер» нас раньше времени не приземлил.

В делегацию моряков-азовцев входили и катерники, и береговые артиллеристы, и флотские авиаторы. Конечно же, всеобщим вниманием завладел шустрый мальчишка. К нему потянулись руки с яблоками и шоколадными дольками.

— Хиба ж я замалий? — решительно отвергнув подарки, сердито насупился он.

— Конечно, ты совсем взрослый, — приободрил его старший лейтенант. — В какой класс нынче пойдешь?

— Та тильки в шостий, — еще больше набычился Алесик. — Пид фашистом я ж не учився.

— Алесь, ты хорошо говоришь по-русски, — строго взглянула на него Шестопал.

— Добре, буду по-российски.

Он машинально потрогал пальцами коросточку на щеке, заставив девушек с «Волгаря» улыбнуться. Несколько дней назад юнга заявился к ним в кубрик перепачканный в пыли и с поцарапанным лицом.

— Никак подрался? — всплеснула руками Рухлова.

Алесик молчал, опустив глаза. Врать он не любил.

— С кем же ты? Из-за чего?

— Чего они дражнются… — шмыгнул носом мальчуган.

— Кто дразнится? Почему?

— Ребята здешние. Они говорят, что я вам лифчики застибаю…

— Чего застегиваешь? Ха-ха-ха! Дураки они, твоей форме завидуют, ты их не слушай и не связывайся с ними.

— Мы раздружилися…

— Вот и правильно сделал! Ты же военный моряк! А они кто? Маменькины сынки.

— Нет, тетечка Вера, не все. У Леньки також матери нет…

Рухлова досадливо прикусила губу. Самолет вдруг начало трясти, мелко завибрировали дюралевые стенки кабины.

— Прилетели. Снижаемся, — сказал морской летчик.

Ли-2 накренился на вираже, мелькнули в иллюминаторах белые хаты какого-то селения, чуть позже колеса запрыгали по неровной земле.

— Выходите, товарищи, — пригласил пассажиров борттехник, открыв дверь и установив железную лесенку.

Девушки выбрались первыми. На земле Рухлова поправила выбившийся из-под берета рыжий завиток, глянула на встречающих, соображая, кому из них преподнести цветы, и растерянно остановилась. К самолету направлялись несколько молодых симпатичных женщин, вернее девушек, в ладно подогнанных гимнастерках, зеленых юбках, аккуратные пилоточки кокетливо сдвинуты набекрень. Офицерские погоны шалашиками коробились на покатых плечиках, поблескивали на груди ордена и медали.

— Вот тебе и кавалеры, — тихо сказала Вера стоящей рядом и не менее удивленной Дуне. Разобрав букет, она поднесла каждой из встречающих по цветочку.

— Приветствуем вас в гвардейском женском авиационном полку, дорогие азовцы! — сказала высокая белокурая летчица с погонами капитана.

— С праздником вас, боевые подруги! — обняла ее Антонина Шестопал.

Гостей провели через летное поле к штабу. Здесь их представили командиру полка, плотной плечистой женщине-майору, лет тридцати пяти на вид.

— Я не знала, что на флоте есть корабли с женскими экипажами, — сказала она.

— А мы с вами не ожидали встретиться, — ответила Шестопал.

— Ну, про наш полк немцам хорошо известно, они нас даже «ночными ведьмами» прозвали. И в самом деле, наши ночные бомбардировщики сладко спать им не дают.

Потом гости стояли в одном строю с летчицами на торжественном митинге. Вынесли алое гвардейское знамя, опушенное золотой бахромой, с портретом Ленина посредине. Стройная рыжеволосая девушка-знаменосец внешне очень походила на Рухлову. «Не сестренка ли Верина?» — даже подумала Шестопал. Было ветрено, колыхалось тяжелое полотнище, и вместе с ним покачивало худенького знаменосца.

В кузов грузовика, поставленного перед строем вместо трибуны, поднялась уже знакомая гостям командир полка.

— Разгромом фашистских полчищ завершилась битва под Курском и Орлом, — отмеряя взмахами руки четкие фразы, говорила она. — Началось изгнание врага с Украины. Освобождены Ворошиловград, Красный Лиман, Изюм, только что нашими войсками штурмом взят Харьков! И здесь, у нас, затрещала по всем швам хваленая «Голубая линия». Еще немного усилий, и весь Таманский полуостров снова станет нашим, советским! А там очередь за Крымом! И мы с вами вносим свою лепту в наступающую победу! И наши маленькие бомбочки рвут на куски гитлеровскую нечисть! Нелегким был до сегодняшнего дня наш фронтовой путь, помечен он не только радостью, но скорбью и болью. Позади осталось немало могил наших боевых подруг, но мы, живые, жестоко отомстим за их геройскую гибель! Наш девиз теперь только один: вперед, на запад, до самого Берлина!

Звонкоголосое «ура!» вскинулось и полетело над аэродромом. Потом смотрели концерт художественной самодеятельности. Сценой стала саманная сараюшка с разобранной наружной стеной и сколоченным из старых горбылей настилом. И так лихо отплясывали на шатких подмостках девчата, половина из которых была в галифе, а другая в зеленых армейских юбках, что не выдержало ретивое сердечко Веруньки Рухловой, впрыгнула она без спросу на жидкие доски и в одиночку отчебучила озорное матросское «Яблочко». Мелодию мигом подобрала чернявая востроглазая аккордеонистка.

— Тетичка Вера, — затормошил ее Алесь, когда она, разгоряченная и похорошевшая, села обратно на скамью. — Вы лучше всех танцювали!

На сцену между тем вышла совсем юная девчушка-сержант, но не успела она допеть первый куплет про синенький скромный платочек, как неожиданно прозвучал сигнал воздушной тревоги. Слушатели и артисты бросились в укрытие.

— Бегите за мной, девчата! — позвала морячек одна из летчиц, встречавших азовцев возле самолета.

В глубокой щели пахло свежей глиной, под ноги попалась забытая кем-то лопата.

— Новое убежище. Вчера только отрыли. Вот и пригодилось, — пояснила провожатая.

Совсем близко послышался гул моторов, замыли уши от пронзительного воя сирен. Оглушительный взрыв потряс землю. Сверху посыпались в щель комья сухой земли.

— Ой, тетичка Тоня, мне глаза запорошило, — проворчал Алесик, протирая обеими руками глазницы.

— Сиди тихо, не высовывайся! — шумнула на него Шестопал, стараясь прикрыть собой парнишку.

Земля ходила ходуном от взрывов новых бомб, грохотали выстрелы зениток, будто кто-то в исступлении дубасил по гнутому железному листу.

— В самый раз заявились поздравители, — летчица чертыхнулась. — Прозевали их посты воздушного наблюдения, да и немудрено — на бреющем к аэродрому подошли… — Она привстала со дна щели, вслушалась. — Ага! — закричала радостно. — Яки поднялись! Сейчас наши братцы зададут фашистам перца!

И действительно, очень скоро стрельба и взрывы прекратились.

— Пошли досматривать концерт, — отряхиваясь, сказала провожатая.

Но концерт замешкался. На месте сцены дымилась черная воронка, вокруг валялись разбитые в щепы скамьи. Снова пригнали грузовик, откинули борта кузова и продолжили праздничную программу. Пришлось только отменить танцы. Зрители слушали самодеятельных артистов стоя.

Конферансье сообщила, что большого урона вражеский налет не причинил. Сгорел лишь один самолет, чинившийся на ремонтной площадке. Зато немцы недосчитались двух своих «юнкерсов», их свалили неподалеку отсюда наши истребители.

Сержант допела-таки про синий платочек.

Дуня Гультяева слушала артистов невнимательно, она все поглядывала на соседку. Та почувствовала ее пристальный взгляд, одернула под ремнем гимнастерку, поправила пилотку.

— Товарищ лейтенант, — не выдержала наконец морячка, — вас не посылали на прошлой неделе искать в море экипаж сбитого нашего штурмовика?

— Да не навеличивай ты меня по званию, зови просто Соней, — улыбнулась ей летчица. — Нет, на то задание летала Галя Прокофьева.

— Наш катер с ней тогда работал.

— Ну и как, нашли?

— Пилота подобрали, а стрелок-радист погиб.

— Ничего не поделаешь, милая, война… Погоди, Дуня, твое лицо я, кажется, тоже где-то видела. Ты откуда родом?

— Я из Чебоксар, чувашка по национальности.

— Ой, мамочка! Я же тоже тамошняя! Правда, я русская, но десятилетку в Чебоксарах кончала, оттуда в Энгельс, в аэроклуб уехала.

— Вы в какой школе учились?

— Да не «выкай» ты мне! Мы с тобой наверняка ровесницы. Училась я там в сто тринадцатой, железнодорожной, школе.

— А я в третьей, городской.

— Но мы непременно где-то встречались! У меня безошибочная память на лица!

— Таких скуластых там полным-полно…

— Не то, не то! Ты не выступала в тридцать восьмом году на городском смотре художественной самодеятельности?

— Ага. Я читала стихи на чувашском языке.

— Вот-вот! А ты еще сомневалась! Я даже вспомнила, что ты исполняла отрывок из поэмы «Магнит-гора» Педера Хузангая! Я ведь хорошо знаю чувашский!

От удивления Дуня растерялась. После неловкой заминки спросила:

— Вы тогда тоже участвовали в смотре?

— Разумеется. В ту пору я была балериной, — она улыбнулась своим воспоминаниям. — Танцевала с мальчишкой-одноклассником па-де-де из «Щелкунчика».

— А я в танцах до сих пор не разбираюсь. Потому вашего номера не запомнила, — честно призналась Гультяева.