Полковник убрал кассету. В кафе народу мало. Музыка играет тихо. Они встретились еще днем, как стало принято называть на американский манер это время дня — после «ланча».

Как и планировал Иван, вернувшись в «конспиративную» квартиру после странного дежурства в особняке олигархини Маркевич, он позвонил в справочное бюро и назвал первую фамилию мужчины пришедшую на ум: Иванов Борис Васильевич. Почти сразу ему продиктовали адрес кафе для встречи и время — три часа дня.

Москвичов явился лично, хотя на последней встрече предупредил Ивана, что может прийти «человек от него», который обычный курьер и выслушав все, сообщенное Иваном, передаст полковнику слово в слово.

Иван обрадовался встрече с начальником. Ему хотелось рассказать о дежурстве, о странных разговорах и главное о записанном выступлении неизвестного политика, ведь он уверен, что выступавший имеет очень высокий ранг в администрации Президента, как он сам себя определил «человек семьи». Но Москвичов забрал кассету, не выказав никаких эмоций, словно на ней действительно были всего лишь записи Аббы и Скорпионов.

— Артем Викторович, — Иван уже допил свой кофе и, рассказывал обо всем практически, что было с ним и Люсей, не касаясь, однако темы «шаманства», хотел расспросить о людях, которых увидел и разговоры которых записал. — Кто там был?

— Я не знаю, — Москвичов поманил официанта, — Повторите кофе и дайте терамису.

— То есть, как это не знаете? — ответ привел Ивана в замешательство. Полковник чего-то не знает?

— Ну, вот так, — полковник, положил руки на стол, — ты думаешь, я всех знаю в высших эшелонах? Или видел список приглашенных на этот праздник жизни? Выпускной вечер десятиклассников, почти сотня желторотиков с родителями, из которых десятка два имеют отношение к «семье». Может быть, когда запись прослушаем, поймем?

— А эту — Маркевич, вы знаете?

— Знаю. Скользкая особа. И очень опасная. — Москвичов замолк, дожидаясь, пока официант сменит пустые чашки на полные, — терамису — это тебе, ешь. Так вот, ты не думай о ней и главное, не трепи, что был у нее в особняке. И Люсе своей скажи, чтобы помалкивала.

— Она не моя, — буркнул Иван.

— Ты понял, о чем я. Вообще, ты принес мне очень важную информацию, даже без кассеты. Не знаю, что там такого, послушаем, поймем, но вот что важно — твой ЮАН как-то связан с этой компанией. Иначе, почему бы этот необычный заказ на дежурство пришел именно на его подстанцию. А то, что он послал тебя со Шкребкой, доказывает, что проверку ты прошел, и теперь тебе начнут кое — какие секреты раскрывать. Или, точнее, перестанут скрывать их от тебя. Но никто не будет явно указывать: вот секрет — обрати внимание! Поэтому, будь особенно внимателен. На подстанцию в нерабочее время рекомендую пока больше не ездить. Один раз удалось сымпровизировать, повторный такой визит вызовет подозрение. Подумают, что ты чего-то ищешь или вынюхиваешь. Не надо.

Иван хотел сказать, что Люся явно что-то знает о Бакировой, но решил, что не стоит подставлять девушку. Если полковник прав, то на подстанции ЮАНа все медики в разной степени посвящены в тайны, а возможно и водители. Но их-то чем мог «прикупить» заведующий? Самая вероятная версия — он закрывает глаза на накручивание спидометров и списывание бензина. Если посчитать, то в условиях топливного дефицита и трудностей с покупкой девяносто третьего слив бензина весьма прибыльный бизнес. Но Иван сказал:

— Меня все — таки удивляет, что и водители молчат.

— А меня нет, — полковник, отпил кофе, — бугор там, бригадир, в прошлом зека, и больше половины шоферов или сидели или находились под следствием, то есть, в разной степени прошли «университет зоны». Понимаешь, Иван, бандиты тоже используют тактику работы «под прикрытием». Особенно, если входят в мощную структуру, срощенную с властью. Как заведующему удается стягивать их к себе, я пока не понимаю, но это факт. Видимо у него или есть подход к руководству автокомбината «Мосавтосантранса» или его покровители как-то управляют этим предприятием. Тут надо разбираться. Но ты себе голову этим не забивай!

— Артем Викторович, — Иван наклонился вперед, понижая голос, — я не имел возможности записать, но вообще слушать начал после того как услышал вашу фамилию.

— Вот как? — впервые удивление отразилось на лице полковника, — и в каком контексте?

— «Москвичов глубоко копает, но ему дали безнадежное дело, как только провалит, отошлем от Москвы подальше, например в Анадырь». — Иван постарался поточнее передать услышанный разговор. — А еще там был явно иностранец, его называли «Лаакс».

— Лаакс, говоришь? — Москвичов, как и велел Ивану, сам тоже не записывал ничего. — Любопытно.

— А кого называют Шептало? У него хронический ларингит.

— Именно Шептало? — уточнил полковник.

— Да, так.

— Ты его там слышал?

— Да, они обсуждали какого-то Кожемяку и обращались к этому хрипатому — Шептало.

— Я таких погонял не знаю, — машинально ответил полковник, и поправился, — кличек. Обрати внимание, Иван, характерный признак — сращивание олигархата с криминалом.

— Признак чего? — не понял Иван.

— Нарастающего кризиса в стране. — Москвичов, допил кофе, — Власть не доверяет нам — ее законным представителям, поэтому создает свою теневую армию и агентуру из членов преступного мира. Они не только ставят на ключевые посты бывших и настоящих преступников, бандитов, но и сами перенимают их язык, тактику, «понятия».

Однако сами предпочитают «беспредел», потому что считают себя ничем не обязанными криминалу, а его только используют в своих целях. Они вообще все на свете используют для себя. Эта категория людей мнит себя элитой, господами, а остальные либо выше — этих меньшинство, либо ниже — таких основная, как они говорят, серая масса. Быдло.

Полковник словно цитировал речь неизвестного оратора, которая попала на пленку. Но он ведь ее еще не слышал!

Иван вспомнил слова политика из выступления перед выпускниками: «Нынешние нувориши отойдут в мир иной, но оставят потомство, и вам придется драться с ними за источники благосостояния. Учите блатной язык, чтобы понимать вашего нового противника. Подминайте их под себя любыми способами. Если враг не сдается — его уничтожают».

— Я думаю, вы правы, что власть их использует и уничтожит, — согласился он.

— Так и будет, — Москвичов снова поманил официанта, — кто пригласил тот и платит, — добавил он, увидев, что Иван вытянул портмоне, — Любезнейший! Счет, пожалуйста!

Иван улыбнулся на это обращение, а официант остался бесстрастен. Может быть, к нему еще обращаются и «Человек!»? Все — таки Москвичов — типичный пижон. Но этим и был симпатичен.

— Иван, — полковник вытянул несколько купюр, — условия вашего задания немного меняются. Не надо звонить на ноль девять каждый день. Это становится слишком опасно. Меня на встречу больше не вызывайте. Наши контакты тоже крайне рискованны. У вас появится связной. Всю информацию передавайте ему. Не спрашивайте, кто он. Человек, который однажды обратится к вам с кодовой фразой. Он будет почти всегда рядом, поэтому не нервничайте, и еще, если в вашей квартире зазвонит телефон, не хватайте трубку. Два звонка и перезвон — тогда снимайте, — полковник не заметил, как снова перешел на «вы».

— Я понял, а ваш человек, это кто-то из водителей? — догадался Иван.

— Вот за это я вас и ценю, Тупицын, что вы умеете соображать. Теперь вам надо научиться терпению и выдержке. Запомните старинную восточную мудрость: «Долготерпеливый отважнее храброго, а владеющий собой сильнее завоевателя города» [22]. Опыта у вас мало, но опыт — дело наживное. — Москвичов поднялся. — Посидите еще минут десять и выходите.

После этого разговора Иван не видел полковника. Он работал в обычном режиме, иногда вместе с Люсей иногда один, бывало, что его подсаживали к какому-нибудь врачу. Линдера и Пинскера встречал по утрам, когда те сдавали бригаду.

Иван внимательно изучал водителей. Запоминал их имена, пытался в уме составить характеристики. Работал он постоянно на одних и тех же машинах, поэтому водителей, находящихся с ним в постоянном контакте, было всего четверо: Соколов, Беляков, Сатановский и Цветков. Все четверо в возрасте около сорока — пятидесяти лет, чуть младше, или чуть старше. К ним чаще обращались по кличкам или прозвищам. Так Соколова называли по фамилии — Сокол, Сатановского — почему то Дюля, может быть от Эдика, Цветкова звали Анюта, а Белякова — Кот.

И если для молодых Сокола и Дюли — это еще воспринималось нормально, то пожилые дядьки Цветков и Беляков никак не вязались с приклеенными кличками. Ивану, однако, стало интересно, откуда они взялись? С Беляковской кличкой Иван разобрался быстро, у того на костяшках пальцев правой руки татуировка: «К.О.Т.», а вот Цветков почему Анюта? Во время дежурства Иван набрался смелости и спросил напрямую:

— Владимир Иванович! Можно спросить? Только вы не обижайтесь.

— Ну, спроси, — ответил мрачноватый Цветков.

— Почему вас на подстанции называют Анютой?

— Кто называет? Козлы всякие, называют! — как-то без гнева ответил водитель. — Да простая история, Ванька. Понимаешь, на дачу прикупил рассаду анютиных глазок, а не рассчитал, взял слишком много. Вот и принес на подстанцию, лишние цветы высадил в палисаднике. А ребята — злые, сперва ржали, а потом Анюта, Анюта… так и приклеилось. — Цветков сам не удержался, улыбнулся. — Ну, я привык уже. А ты знаешь, почему Беляков — Кот?

— Нет. Ну, вообще-то он похож немного, — предположил Иван. — лицо круглое, усики… и говорит мягко. Может быть, он кошек любит?

— Тату видел?

— Видел.

— А что она означает?

— А она что-то означает?

Цветков усмехнулся. Они ехали на вызов, машина уже кружилась во дворах между домами и мусорными контейнерами.

— Такие наколки обязательно что-то означают. КОТ — коренной обитатель тюрьмы.

— Ничего себе! — удивился Иван, — а что же он тут делает? Разве им не западло работать?

— По молодости видимо набил, а потом семьей обзавелся и ушел в завязку, а татушка вот — осталась.

Вызов был не сложный. Не пришла медсестра из поликлиники, вот и вызвали скорую — укол сделать. Оттуда Ивану сразу дали адрес к ма Бейкер. Опять приступ! Они поехали к мамаше, и разговор перешел на нее.

— Каждый день ведь ездим! — сказал Цветков. — Неужели нельзя ее как-то подлечить, чтобы не вызывала?

— Как ее подлечишь, если она дымит как паровоз? — возразил Иван.

— А в больничку?

— Только если не можем вывести из приступа, — Иван представил, каково это тащить почти двухсоткилограммовую Ма Бейкер. — Вы ее ни разу не возили?

— Разок бывало, — признался Цветков, — со всего подъезда мужиков собирали. Хорошо, что вечером. А днем — тухлое дело. Все на работе!

— Значит, мне пока везло.

Ма Бекер встретила его на кухне. Она сидела на табурете, свешиваясь жирными боками, как занавесками из — под халата и курила. Перед ней в железной миске уже было полно окурков. Кажется, что она курила не останавливаясь, одну за одной, и снова этот приторный сладковатый запах ощущался даже на лестнице. Иван уже знал, что так пахнет конопляный дым.

— Привет, Ваня! — Бакирова помахала ему, но при этом только разогнала клубы дыма. — Открой форточку, если тебе слишком накурено.

Говорила она с явной одышкой, но Иван понял — приступа нет. А зачем тогда его вызвали?

— Ваня, — мамаша достала из кармана пачку денег, — не в службу, а в дружбу, сгоняй в аптеку, купи мне солутану.

— Но это много, — удивился Иван, пересчитав купюры.

— Возьми флаконов десять, если дадут, а то и больше. Очень надо!

— А если не дадут? — он попытался возразить.

— Ну, ты в халате, медик — всегда и всем дают! Ну, давай! Я тебе заплачу за беспокойство.

— Да мне не надо, Нелли Алексеевна!

— Давай, Иван, мне очень надо! Одна нога тут, другая там. Что вам стоит?

Иван решил не спорить. Если ему продадут десять флаконов, он принесет, а нет, значит, нет. Он загнал все эмоции как можно глубже. Бакирова — инвалид. Она подруга ЮАНа, и он знает о том, что она эксплуатирует скорую для своих нужд. Спорить с ней не имеет смысла. Ивана перестанут вызывать, а он лишится источника важной информации.

«А может быть взять деньги? Тогда доверия будет побольше! — подумал Иван. — Возьму, если еще раз предложит, когда привезу солутан. Покочевряжусь и возьму. А это не подстава? Она даст деньги, я беру, а тут на выходе менты — давайте сверим номера купюр! И все задание псу под хвост».

Иван поехал за лекарством. Он сидел, насупившись в кабине, и Цветков его не спрашивал, зачем они поехали в аптеку? Дали только девять флаконов, больше не было. Иван все рассовал по карманам халата и вернулся в квартиру Бакировой. Ящик он из машины брать не стал. Лечить не нужно.

Мамаша, переваливаясь, ходила по кухне. В квартире никого. Дети ее куда-то умотали. Бакирова убирала стол. Протирала его влажной тряпкой. Проветрила помещение и, кажется, до возвращения Ивана больше не курила.

Иван выставил флаконы на стол.

— Вот, это все, что дали. Сказали, что больше нет. — Он выложил сдачу рядом.

— Не густо, — просипела Бакирова. — Ладно, на первое время хватит.

Она вытащила из кармана халата еще несколько купюр и протянула Ивану.

— На, это тебе за беспокойство и на следующем дежурстве привези еще десять. Сразу, чтобы мне не вызывать.

— Зачем вам столько?

— Как зачем? — Бакирова выставила на стол несколько склянок с какими-то реактивами, — лечиться, Ваня. Ну, ты езжай! А на следующем дежурстве еще привози! Да, — добавила она уже в спину уходящему Ивану, — Юре передай, что был у меня. Он поймет.

Иван догадался, что Юрой Бакирова назвала заведующего.

— Передам!

Он ушел без отзвона, потому что смена заканчивалась, пора было возвращаться и сдать бригаду.

На лестнице он встретил троих сыновей ма Бейкер, которые поднимались навстречу с пакетами. Иван их сперва принял за продуктовые, потому что в одной через пластик просвечивала этикетка бутылки с уксусной эссенцией. От одного сынка крепко пахнуло бензином. Они переговаривались между собой:

— Сука-заправщица, не отпускает меньше пяти литров, я весь облился.

— За шофера принимают, — ответил второй, — так лучше.

Единственный, которого знал Иван — Рушан, увидав фельдшера, поприветствовал его:

— Мама в порядке? Я тебя знаю!

— Да, все хорошо.

— Привез мамке солутан? — заинтересовался тот, который вонял бензином и ругался.

— Да, только девять флаконов. — Ответил Иван, не останавливаясь.

— Тоже неплохо, — отозвался второй сынок, — надо оповестить наших. Слышишь, Рушан?

— Слышу, — Рушан мрачно толкнул брата плечом, — не болтай!

— Может еще привезут?

Иван все понял. — «Солутан нужен Бакировой для приготовления первитина — винта. Вот значит как? И все на подстанции это знают? Хочешь подзаработать, купи солутан и завези ма Бейкер — будешь с деньгами. Любопытно, сколько она дает за флакон? В аптеке он стоит копейки».

Он достал деньги, которые сунула мамаша, пересчитал. Если отложить те, которые она авансировала за новую партию солутана, выходило что прибыль от этой сделки тысяча процентов. Это — супербизнес! Сколько же она получает за дозу винта? Это предстоит выяснить. Кажется, теперь есть повод для более откровенного разговора со всеми. Его допустили к одной из главных тайн. Ясно, что об этом в кухне не потрындишь в большой компании, а с глазу на глаз с кем-нибудь можно.

На подстанции он сдал бригаду, то есть выгрузил вещи из машины и вернул коробку с наркотиками, так, чтобы диспетчер проверила все ампулы при нем и забрала ее без замечаний. Диспетчера Иван спросил:

— ЮАН еще здесь?

— Я не видела, чтобы он уходил. — Ответила та.

Иван помчался по лестнице на третий этаж к кабинету заведующего. Что он хотел? Доложить, что был у Бакировой? Он снова себя почувствовал Иоганном Вайсом, исполнительным и старательным. Она приказала, он торопится отчитаться.

Дверь в кабинет заведующего приоткрыта. Почему-то Иван сбавил темп и пошел вдоль стенки, там, где половицы не скрипят. Он сделал это, совершенно не задумываясь, для чего? На рефлексе. Приблизившись к кабинету, Иван услышал:

— Все доставил? Хорошо. Вопросов не задавал? Отказывался? Это нормально. Я жду его. Да. Пора. Похоже вполне надежен. Эфик я привезу скоро, а пока пользуйся этим…

Иван понял, что речь идет о нем, осторожно дал задний ход, и, только свернув за угол, вышел на середину коридора и двинулся к кабинету заведующего, не скрываясь.

«Эфик — это эфедрин. — Понял Иван и удивился. — Он же учетный, как его списывает заведующий?». Но ответа на этот вопрос пока не находилось. Очевидно одно — как-то списывает.

Теперь ЮАН услышал характерный скрип половиц и положил трубку на рычаг. Иван застал его уже без халата, натягивающим легкую куртку. Вечера все — таки еще прохладные. ЮАН встретил, будто и не ждал его.

— Чего тебе?

— Бакирова вызывала, — доложил Иван.

— Полечил?

— Вроде того. Ей стало легче, как она сказала.

— Как тебя понять?

— Она просила купить солутан.

— А ты что?

— Я купил. — Честно сказал Иван, — она велела вам доложить.

— Она еще и подставляет тебя. Ну и Неля! Ты понимаешь, что нарушил инструкцию? Мы не такси! Не мог ей отказать? — заведующий грозно смотрел на фельдшера, который только что признался, что фактически совершил должностное преступление.

Иван растерялся. ЮАН был так убедителен в гневе, что на мгновение Иван поверил ему.

— Я не понимаю.

— Что ты не понимаешь? — ЮАН говорил, словно гвозди забивал в голову Ивана, — Что она больной человек с зависимостью от эфедрина, ты не понимаешь? Тебе все нужно разжевывать? А простых приказов тебе недостаточно? Что мы не «посылторг», не такси и не бюро добрых услуг! Мы не подряжались возить для нее лекарства! Дружба со мной еще не дает ей права помыкать моими сотрудниками! А вам не дает права пользоваться ее слабостью! Она тебе деньги предлагала?

— Да.

— Сколько?

Иван выложил на стол все купюры, выданные ему Бакировой. Он испугался на самом деле. Его ЮАН реально «взял на пушку». Если учесть, что Иван не должен был слышать разговора заведующего с Ма Бейкер, то он вполне убедительно сыграл под дурачка, который накосячил по доброте душевной и жадности. Нужно только не переиграть. Плакать точно не нужно. Да и не хотелось.

Наоборот, Иван разозлился. Он понял, если продолжит изображать дурака, ЮАН его станет использовать втемную, если проявит себя слишком умным — заподозрит. Нужна какая-то середина. Злость помогла.

— Юрий Александрович! — возмутился Иван, — Она сказала, что вы в курсе и вроде как согласны. А я, зная ваши с ней дружеские отношения, и подумать не мог, что она мне врет. Сами понимаете…

— Понимаю, — вдруг спокойно сказал ЮАН. — Отлично все понимаю. Пойми и ты, Ваня, что Бакирова — человек больной. Сколько ей жить осталось — месяцы или пару лет? Одному Создателю известно. Она давно уже сидит на эфедроне, и отказывать ей в просьбе привозить солутан, значит, обрекать на мучения. А это не гуманно. С другой стороны, я не могу вам приказывать помогать ей. Официально, ты ничего для нее не покупал. Запомни это. Слишком большой активности не проявляй, Неля — женщина не богатая, пенсия по инвалидности денег много не дает.

— Зачем ей столько препарата? — изобразил наивность Иван.

— У нее высокая толерантность к эфедрину, флакона едва хватает на один день. — Объяснил ЮАН.

Иван сделал вид, что поверил. Именно сделал вид, то есть постарался показать, что как бы поверил. И ЮАН это увидел.

— Во всяком случае, Иван, считайте это главной версией, если когда-нибудь придется объяснять.

— Кому?

— Кому-нибудь, — уклончиво ответил ЮАН, — вы сами поймете, по обстоятельствам. И держите язык за зубами. Не всем на подстанции известно о Нелиной зависимости. И незачем о ней рассказывать. Считайте это врачебной тайной.

«Теперь меня проверяют, способен ли я не трепаться». — Подумал Иван.

Он ушел на кухню в ожидании, пока приедет Шкребко. Водителем на ночной бригаде как раз сегодня Дмитрий Беляков по прозвищу Кот.

В столовой сидели несколько человек, тоже сдавших дневные бригады. Иван уже знал их. За отдельным столом пили чай врачи Ирина Бушмелева, Лена Подистова и Леша Плехов, который трудился в одну смену с Иваном. Но ни разу не попадали они на одну бригаду, потому что Леша постоянно работает с фельдшером и любимой женщиной — Леной Бычковой. Лена открыла ночную в шесть вечера и вот теперь доктор ждет ее с вызова. Фельдшер Парнов о чем-то шептался в углу с акушеркой Поляковой.

Иван стоял в дверном проеме и думал, поесть или отложить на потом и перекусить вместе с Люсей, потому что она наверняка приедет голодная. А еще он думал, что вот сидят милые хорошие люди, отличные работники, скоропомощники, которые знают все то, что сегодня официально узнал и он сам. И это знание никаким боком их не трогает. А может быть, они не только знают, но и так же, как он сегодня, периодически заезжают в аптеки за солутаном для мамаши Бейкер? Чем же их так повязал ЮАН? Что пообещал и чем запугал? А может быть, ни то и ни другое? А просто им наплевать. Наплевать на мамашу, на ее бизнес. Живут по принципу римского императора, хрен — вспомнишь — как его звали, учредившего налог с выгребных отхожих ям: «Деньги не пахнут»? А если им предложит ЮАН распространять наркоту? Согласятся? Это вряд ли. Они дорожат свободой, но за распространение можно лет на пять сесть или дольше. А за солутан им ничего не будет. Они же его для инвалидки покупают. Старой больной женщины.

Но, как ни пытался Иван возбудить хоть малую частичку неприязни к коллегам, ничего не получалось. Мир словно раздвоился. Тут друзья, а где-то там, в другой реальности — недруги, пособники наркоманки и торговки мамаши Бейкер. Он пытался перебороть коварную мысль, что все они жертвы обстоятельств, и будь все в стране иначе, как раньше, когда был Советский союз, и они никогда не решились бы. И сам себя ловил на мысли, что же, значит, правило «не пойман — не вор» истинно? Но ведь это не так. И в который раз он прибегнул к испытанному уже приему: как бы повел себя Иоганн Вайс? Тоже мучился бы от раздвоения? Нет. Для него свои и чужие всегда оставались только своими и чужими. А значит, и тут, сейчас своих тоже нет. Как бы ни были ему симпатичны эти люди. Понимал Иван и еще то, что если бы мамаша Бейкер вот сейчас вместе с ее бизнесом исчезла — большинство этих медиков вздохнуло бы облегченно.

Иван присел за свободный стол и прикрыл глаза. Он слушал.

Парнов и Полякова:

— … тайный город, понимаешь? Все совсем не так… на самом деле все они разные! — да это интересно… — …А почему только волки?… — …Беня Елкин[23] пел «Боже, храни Америку!», слышал?.. … — Слышал. В голове не укладывается! Глава страны молится за процветание другой… — Может, врут? — Может и врут.

Эти жужжат о чем-то своем, понятном только им.

Бушмелева, Подистова и Плехов:

— …А я говорю, что назревает какая-то буча, вот вы не чувствуете, а я чувствую! … — ну почему? Очень даже чувствуем, все тлеет, как искры под пеплом. … — а может быть смыться на время в деревню?… …А смысл? Думаешь там не достанут? …у него стукачи кругом… …а где их нет? …рано или поздно провал неизбежен, главное вовремя смыться.

— Всем привет! — поздоровалась Люся Шкребко.

Иван не видел и не слышал, как она вошла.

Люся присела напротив него.

— Устал?

Иван приоткрыл глаз.

— Не больше тебя! Ужинать будешь?

— Буду! А что у тебя? — Люся не дождалась ответа, и резко обернулась. — Парнов! Ты был днем на Гоголевском двадцать пять?

— Ну, я, — отозвался Парнов. — А что?

— Я отвезла эту девчонку в «Медсантруд», ни фига там не придатки!

— Аппендюк? — признал свою ошибку Парнов.

— А чего сразу не отвез, если догадывался? — Люся грозно смотрела на фельдшера, — Я тащила уже с явным перитонитом!

— Она отказалась наотрез! — Парнов развел руками, — Ну, честно! Я предлагал.

Иван слушал перепалку Люси с Парновым. Он разогрел сковородку и выложил на нее макароны с отварными куриными ногами.

Люся показала Парнову кулак.

— Это залет, Вадимчик! Старший наверняка доложит ЮАНу. Ко мне, пожалуйста, никаких претензий! — Люся говорила беззлобно, но жестко, — повелся на сопли девочки, теперь получи по заднице! А лучше сам к нему сходи и покайся. Может быть, простит.

— Никогда. — Отверг предложение Люси Парнов, не понятно, что имея ввиду, то ли он никогда не пойдет каяться и просить прощения, то ли ЮАН никогда его не простит.

Иван поставил на разделочной доске перед Люсей сковороду.

— Ваня, я мучное на ночь не ем! — Люся еще не вышла из образа строгой учительницы, и от этого выглядела особенно комично, — Вот, заберу две эти ноги, и ешь остальное сам!

Врачи не вмешивались, только Плехов, заметивший в коридоре своего фельдшера Лену, поднялся и, проходя мимо Парнова, похлопал того по плечу.

— Вазелинчик дать?

— Своего достаточно, — буркнул Парнов. — Как я это ненавижу!

Он явно расстроился, потому что, прервав разговор с Поляковой, ушел на улицу — курить.

— Что с ним?

— Накосячил, — ответила Люся, отделяя мясо от куриной косточки, — теперь ЮАН его оштрафует.

— Как оштрафует?

— Не знаю. Что-нибудь придумает.

— А как он обычно штрафует?

— Ну, может заставить санитарить, может… — Люся задумалась, и Иван почувствовал, что она лихорадочно придумывает, чтобы соврать.

— Люсь, я сегодня Ма Бейкер обслуживал, — негромко произнес он, — давай на чистоту. А?

— Я тебе потом расскажу, как он штрафует. — Люся опять уткнулась в тарелку.

Иван наклонился к ее уху.

— Сексом, что ли?

— С ума сошел? Дурак. Нет. Хуже. — Добавила Люся. — Не торопи! Потом объясню. Дай поесть.

Но ела она уже без аппетита. Ковыряла вилкой мясо и мрачно сопела.

— Ладно, — согласился Иван, — проехали. Не хочешь, не надо.

Люся молчала. Иван подобрал всю еду со своей тарелки. Достал из холодильника упаковку с йогуртом.

— Вань, сходи в диспетчерскую, посмотри, есть еще кто-нибудь перед нами? — попросила Люся.

На скорой отлично работает поговорка «не буди лихо, пока оно тихо», потому что, стоило Ивану приблизится к окошку диспетчерской, как оттуда высунулась рука с картой.

— Тупицын, держи!

Интуиция у большинства медиков, работающих на «скорой» очень хорошо развита. Помогает внутреннее ощущение течения времени и подсознательное вычисление вероятности событий. Так и с Люсей получается. Опыт и интуиция. Знала она о вызове? Нет, но почувствовала его, потому и отправила Ивана убедиться в своей догадке.

Фельдшерам стараются не давать заведомо сложные вызовы. Конечно, если есть врачи, но если нет, то на вызов едет любая бригада. Тут уж не до выбора. После полуночи даже летом количество вызовов не уменьшается. Скорее, наоборот, у людей обостряется страх, беспокойство, и если они на что-то отвлекались днем, то к ночи, оставаясь наедине с болью или какими-то иными неприятными ощущениями, осознают, что пора позвонить в «ноль три» и попросить помощи. Иногда беспричинно, иногда вполне резонно, а иногда и поздновато. Все люди разные. Как сказал известный мультяшный персонаж: «только гриппом все вместе болеют, а с ума по одиночке сходят [28]», вот и в отношении болезней и обращений к скорой, люди действуют всякий раз своеобразно. Их можно отнести к нескольким категориям: неразумные, но послушные; разумные, и послушные; разумные, но своевольные; и неразумные и непослушные. Третьи и четвертые в этой классификации обычно относятся к долго болеющим хроникам, которые на своих болезнях «собаку съели» и считают, что все знают лучше медиков. Иногда, правда, с этим действительно было трудно спорить.

Люся прочитала повод к вызову, адрес и сжала пухлые губы:

— Я знаю эту тетку. У нее каменная жопа. Хочет магнезию. Весь день пялилась в телевизор, а теперь мучается с давлением. Сейчас чай допью и едем. Скажи пока Коту, что у нас вызов.

Люся сегодня старшая на бригаде, а Иван у нее вторым номером.

Иван понял, что Люся отчего-то не хочет рассказывать ему о сути Парновского штрафа. Допустить, что ЮАН реально склоняет сотрудников к неуставным отношениям и домогается их, казалось настолько абсурдным, что именно этот вариант почему-то настырно лез в Иванову голову, но не серьезно, а как анекдот, вызывая на лице глупую ухмылку. Однако Люся совсем не шутила. Но пообещала раскрыть этот секрет. Почему же решила отложить? Из-за других сотрудников, которые могли услышать? Или она не хотела, чтобы врачи слышали, как она распространяет какую-то не очень приятную сплетню о ЮАНе?

Беляков сидел в кабине рафика и читал книгу, воспользовавшись мощным фонарем на крыше подстанции, который заливал неестественным белым светом всю площадку с санитарными машинами. Губы водителя, как впрочем, любого человека в этом свете казались синими, а кожа желтовато — зеленой.

Увидав краем глаза Ивана, водитель произнес:

— Привет. Ты с нами?

Иван ответил на приветствие, залез в кабину, потому что Люся предпочитает сидеть в салоне в широком удобном кресле с подлокотниками.

Рафик стоял «лицом» к парадному входу подстанции. Беляков закрыл книгу, глядя на приближающуюся Шкребко, и завел мотор.

— Красивая девочка, — сказал он, не обращаясь к Ивану, и тот удивлено переспросил:

— Вы серьезно?

— Дурак ты, — сказал Беляков беззлобно. — Красота не в лице. Ты в сердце смотри, в душу. Девка добрая, умная, хозяйственная. Жизнью битая. А когда человек настрадался сам, он к страданиям других очень чувствительный. Если, конечно, не озлобился на весь мир.

Беляков процитировал фрагмент из стихотворения Заболоцкого «Некрасивая девочка»:

— И пусть черты её нехороши

И нечем ей прельстить воображенье, —

Младенческая грация души

Уже сквозит в любом её движеньи.

Иван не знал, что возразить. Стихи резанули по сердцу. Спорить с Беляковым бесполезно, он прав. В Шкребко действительно горел огонек, и она стойко переносила свое наследственное проклятье. Она действительно грациозна.

Люся забралась в машину.

— Поехали! Мне кости моете? Я чую… — она изобразила роль Доцента из фильма «Джентльмены удачи», — я всегда чую, когда про меня говорят…

— Не вопрос, — отозвался водитель, — куда?

— Я думала, тебе Ваня сообщил. — Люся зачитала адрес.

Выехали без гонки. Несмотря на ночное время, машин много и людей. Вызов не срочный. Все молчали. Беляков прислушивался к автомобильным звукам, Иван прикрыл глаза и ждал, когда машина встанет у подъезда, а что делала Шкребко, он не видел. Вероятно, она тоже дремала, свернувшись в кресле. Как однажды пошутил Сидорчук: Люся спит, намотав ноги себе на шею. Машина шла в потоке, подчиняясь светофорам и дорожной обстановке.

Иван не видел, что произошло, он услышал отчаянный визг тормозов, потом грохот. Беляков заскочил правыми колесами на тротуар и остановился.

— Етить — колотить! — только и смог он произнести.

— Что? — Высунулась Люся из окошечка в кабину.

— Авто! С жертвами! Пошли! — Иван выскочил на улицу.

— Кот! Ты видел?

— Конечно! — отозвался Беляков, уже державший в руках блокнот и ручку, он записывал номер «жигуленка» с искореженным капотом и разбитым лобовым стеклом. — Работайте! Я позвоню диспетчеру! Парень получил удар в бок! — добавил он, указывая на лежавшего без сознания пострадавшего, и побежал в сторону группы телефонов — автоматов на перекрестке.

Иван удивился, насколько профессионально действовал их водитель. До сих пор он видел, что в подобных ситуациях шофера даже не выходили из кабины, предоставляя работать исключительно медикам. Но, видимо, это все — таки не правило. Вернувшись, Беляков опрашивал свидетелей, собирая данные: адреса и телефоны. Люся взялась осматривать сбитого пешехода, а Иван попытался открыть водительскую дверь Жигуля. Шофер лежал на руле. Пульс на его левой руке определялся и был весьма уверенный. Дверь, наконец, подалась. Иван потащил водителя из машины. Тот потряс головой, озирался, пытаясь сообразить, что произошло. Потом, видимо, вспомнил, начал вырываться с криком:

— Он жив?!

Люся, работавшая с пострадавшим пешеходом, ответила:

— Жив! Похоже, сломано бедро и сотрясение. Иван, шину и носилки!

Водитель «жигуля» перекрестился и сев рядом с машиной, заплакал.

— Куда ты гнал так? — спросила Люся, не оборачиваясь.

— Неважно уже, — ответил мужчина, — теперь уже ничего не важно. Главное, что он жив.

Беляков устроил рядом с пострадавшим носилки и ждал, пока медики наложат деревянную конструкцию — шину Дитерихса на всю ногу от паха до пятки и от подмышечной впадины.

Иван закрутил вытяжение стопы и, зафиксировав специальную палочку, отрапортовал:

— Нога иммобилизирована, можем перекладывать.

— Жаль, воротника нет, — Люся осмотрелась. — Мужчины, вы и вы, идите сюда, — поманила она из толпы зевак, — Ну, помогите!

Вызванные зеваки подчинились и нашлась еще пара добровольцев. Люся командовала:

— Вы берете с двух сторон под плечи, вы под ягодицы, Иван и водитель — держат ноги, а я голову, на счет «три» поднимаем и кладем на носилки. Готовы? Раз, два, три!

В салоне пострадавшего, как смогли, раздели до пояса.

— Кот! — позвала Шкребко водителя, — ты наряд получил?

— Да. Все есть, наряд, время, и даже место сразу дали! Тут рядом!

— Скажи этому бедолаге, что больного мы повезем, ждать ГАИ не будем, а вот он пусть ждет. Они нас найдут сами или в приемном, или на подстанции.

Иван собирал капельницу. Давление у сбитого пешехода в пределах нормы, но что будет дальше? Что внутри? Нет ли повреждений органов? Это неизвестно. Еще надо обезболить, по инструкции при переломе трубчатых костей: бедренной или плечевой положено ввести наркотик, морфин или фентанил. С учетом возможной черепно — мозговой травмы — лучше фентанил. Он короткий и не даст остановки дыхания при отеке мозга от травмы.

Люся шарила по карманам пострадавшего.

— Нет документов. Глаза смотрел? Кот, свет сделай ярче!

Беляков подключил дополнительно большой потолочный плафон, и бледный торс пострадавшего залило светом.

— Я смотрел, — отозвался Иван, — зрачки не расширены и не узкие, одинаковые, но он в коме. Сотряс, ушиб мозга.

— Сколько времени длится нокаут? Он всегда погружает в кому? — Люся задавала вопросы отрывисто, грубовато. — Кот! Поехали! С музыкой!

Беляков включил сирену, маячки и принялся выкарабкиваться на проезжую часть, через пешеходов, машины, столпившиеся из-за аварийного «жигуля».

— Иван, — позвала Люся, — кажется, он пришел в себя. Осмотри еще раз его голову. Чем-то же он разбил лобовое стекло.

Иван внимательно осмотрел голову пострадавшего, осторожно ее наклоняя. Сбитый следил за ним глазами и вдруг произнес:

— Где я? Что случилось?

— Как вас зовут? — закричала Люся. — Быстро, Имя, фамилия, отчество! Возраст и адрес! Быстро!

Пострадавший вздрогнул и ответил так же бодро, как приказывала Шкребко. Люся все записала в карту.

— Фу! Слава богу! Не неизвестный! Ваня, давай расспроси его насчет жалоб. Похоже, он еще в шоке — боли от перелома не чувствует. И особенно внимательно на предмет мозговой симптоматики! А я пока наберу…

Она полезла в ящик.

Передавая Ивану шприц, Люся спросила:

— Есть признаки ЗЧМТ[24]?

— Голова кружится. Потеря сознания была, амнезии вроде бы нет, он помнит, как его ударил «жигуль» и даже, как его подкинуло. Люсь, у него еще перелом ключицы, лобовое он выбил плечом, а не головой. Но сотряс — точно есть.

— Ясно. Вот, сделай ему в вену.

— Что это?

— Анальгин с сибазоном.

— Он загрузится!

— Ну и ладно. Главное, чтобы в шок не ушел. Делай!

Иван поймал резиновую вставку на капельнице, по которой в вену шел физраствор с глюкозой, и ввел в нее лекарство.

Через полминуты пострадавший уснул. Люся накинула ему на лицо маску и пустила кислород из баллона.

— Зачем?

— Удар пришел в бок, мы ребра не смотрели, часто они ломаются, может быть еще ушиб легкого, вплоть до гемоторакса. От кислорода никому хуже не было, а он вдогонку к сибазону уменьшит угрозу развития травматического шока.

Иван почувствовал, что разница стажа в три года очень заметна. Все — таки она намного больше знает, чем он. Опыт — великое значение имеет. Опытна и намного увереннее. Еще он заметил странный факт, на подстанции ЮАНа врачи и фельдшера намного лучше подготовлены для самостоятельной работы, чем на его прежней подстанции, которой руководит нервная дама. Да, она законопослушна, но видимо страх ее постоянно отвлекал от заботы обучать свой персонал, фактически предоставив всех самим себе. ЮАН сам не ленился дрессировать молодняк, и того же требовал от врачей.

«А ведь это логично! — подумал Иван, — заведующий отличный организатор и к любой работе, будь то его прямая обязанность руководителя подстанции или криминальная деятельность, подходит очень серьезно и глубоко». Сущность человека не меняется от его рода деятельности. Видимо, и в семье у него все очень отлажено и четко.

«А ведь я ничего не знаю о его семье и, вообще, о личной жизни». — Иван решил придумать способ, чтобы как-то вынудить сотрудников, хоть что-то рассказать о своем начальнике.

В больнице они закатили пострадавшего в приемное травмы. Там его сразу взяли в оборот, то есть увезли на рентген, вызвали специалистов.

Люся села писать карту. Появились сотрудники ГАИ, которые взяли показания водителя Белякова. Из всей бригады он один видел в подробностях ДТП. Потом они недолго пообщались с врачом — травматологом и уехали.

Иван увидел, что Люся заполняя графу «оказанное лечение», написала 1. Sol. Morphini hydrochl. 1 %–1 ml внутримышечно.

Она взяла красную ручку и подчеркнула морфин.

«Но ведь мы же не вводили ему наркотики, — подумал Иван, — Я ничего не понимаю. Как она собирается его списывать?»

Он решил подождать объяснений или расспросить ее позже, что будет Люся делать с полной ампулой морфина?

— Отзваниваемся? — спросил он, когда Люся поставила в карте роспись.

— Нет, — ответила она. — У тебя деньги есть?

— Есть немного, — он вытащил купюры, полученные от Бакировой. — Вот.

Она бесцеремоно забрала все и скомандовала:

— Пошли.

— Куда?

— В реанимацию.

— Зачем?

— Узнаешь. — Люся говорила отрывисто.

Она поманила его за собой и помчалась коридорами и переходами в хирургический корпус. Иван за ней еле поспевал. От Шкребко исходила неистовая энергия и, как в бассейне, во время их дежурства на Николиной горе, Иван почувствовал нарастающее сексуальное возбуждение. Люсина фигура, двигающаяся впереди в полутемном безлюдном коридоре, его заводила.

— Не торопись! — окликнул он Шкребко.

Он никак не мог привести себя в порядок на ходу, опустив руку в карман джинсов. В трусах все перепуталось и мешало быстро двигаться.

Люся остановилась.

— У нас мало времени, я не хочу объясняться, потом, почему у нас время прибытия в больницу на сопроводиловке и время следующего вызова отличаются больше чем на пятнадцать минут. Это будет залет, и ЮАН обложит меня штрафом. Ты же хотел, чтобы я объяснила тебе, что такое штраф?

— Ну да, — Иван, наконец, уложил непослушную часть тела как надо и подошел к Люсе. — Что это такое?

Люся достала из кармана коробочку с наркотой и извлекла из нее ампулу морфина.

— Если провинюсь, я должна буду отдать ему вот это.

— Зачем? Он что — нарик?

— Нет, — Люся усмехнулась. — Он нет. Но есть у него нарики. Вот эта ампула стоит сто долларов. Можно отдать ампулу, можно сотню. У меня нет свободной сотни, ты знаешь, и ни у кого нет, и он принимает от нас ампулы. Можно морфин, можно омнопон.

— А где взять пустую ампулу? Ведь рецепт без нее не возьмут!

— А он дает взамен пустую.

Иван чуть не прокололся, спросив: «А как же „Антидурь“ ничего не нашла?» и вовремя сообразил, что он не может, не должен знать о проверках.

— Но ведь его когда-нибудь поймают! — сыграл он под дурачка.

— Проверяли уже и ничего не нашли.

— И вы все такие штрафы ему отдаете?

— Это отличный метод воспитания, — сказала Люся, — никто не хочет сидеть у ЮАНа на крючке. Не хочешь — не косячь.

Она вдруг открыла ампулу и вытряхнула содержимое на пол.

— Чтобы ты про меня глупости не подумал.

Иван, оцепенев, смотрел, как препарат, за который наркоман может убить, превращается в брызги на кафеле. И он понял. Люся очень наглядно и убедительно продемонстрировала, что она к наркобизнесу не имеет никакого отношения и не собирается иметь в дальнейшем. Потому и вылила списанный в карте морфин. Вот теперь ампула пустая. От этого он зауважал ее еще сильнее. Но она знает всю коммерческую составляющую ЮАНа. Как и другие сотрудники. Не участвует, но молчит. Почему? Объяснять Ивану не было смысла, это очевидно — у нее другой бизнес. ЮАН в него не лезет. Пока не лезет. Ивана пробрал мороз по спине. Он вдруг понял, что рано или поздно «на иглу» торговли наркотой ЮАН подсадит всех. И его и Люсю тоже. Он умеет ждать. «Долготерпеливый сильнее завоевателя города». Заведующему нужно зацепить каждого сотрудника на такой крюк, чтобы тот никогда не соскочил. Но при этом не превратить в наркомана.

— Ладно, пошли, у нас еще одно важное дело. — Шкребко вывела Ивана из задумчивости и помчалась дальше.

Из отделения реанимации она выскочила очень быстро. Радостная подбежала к Ивану. Показала коробку рестенона.

— Вот! Десять ампул! — она поцеловала коробку, — Это тридцать тонн зеленых, если найдем десять алкашей. Надо найти! Я первым делом уши поправлю и зубы. Пришлось все твои деньги отдать.

Люся схватила Ивана за отвороты халата, притянула к себе и крепко поцеловала в губы. Он от неожиданности чуть не потерял сознание. Стоял столбом, задержав дыхание.

— Правда, зубы мешаются? — спросила она, как ни в чем не бывало.

— Я не понял, — честно ответил Иван, у него закружилась голова.

— Я как белка… нет, как морская свинка, — Она подняла верхнюю губу и поцокала, — Жуть! Чего ты не понял? — она снова прижалась к нему всем телом и смотрела в упор, — хочешь еще?

Иван даже не подумал, что, сказав «нет», смертельно обидит ее, он честно ответил:

— Хочу.

Она еще раз его поцеловала, на этот раз дольше. Зубы ее, выдающиеся резцы, он действительно почувствовал, потому что они стукнулись о его зубы, но это только еще сильнее возбудило.

— Ну? — спросила Люся.

— Ни фига, не мешают, — с трудом ответил Иван. Ему вообще было трудно говорить, потому что от сухих Люсиных губ, легкого прикосновения ее языка, у него сильнее закружилась голова.

— Врун несчастный, — Люся опять помчалась, на этот раз в приемное, — но больше целовать не буду! — крикнула она, и эхо разнесло ее слова по гулкому коридору, — не надейся! Догоняй! — Она позволила себе немножко поиздеваться.

Когда Иван вернулся в приемное отделение, Люся уже отзвонилась.

— Едем на подстанцию.

Иван в машине подумал, «Уже есть, что доложить Москвичову, но с другой стороны, все кажется не слишком значимым».

«Ну, хорошо, я расскажу, как они списывают наркоту, — думал он. — Но видимо, ЮАНа надо брать с поличным, а что у него найдут? Одну ампулу, которую отдаст Парнов? Это мелочь. Лишняя ампула это выговор, может быть потеря должности, но на срок не потянет. Тем более с его связями, а у него наверняка есть адвокат или даже адвокаты. Нет. Москвичов, конечно, похвалит, все — таки мне удалось подтвердить подозрения полковника, что на подстанции творятся нечистые дела, но доказательств я не нашел, а без них добытые сведения не стоят выеденного яйца. К тому же, я не ради этого заслан. Мне нужно выяснить, как ЮАН связан с ограблениями скоропомощников».

Однако, он постоянно возвращался к Люсиному поцелую в полутемном коридоре больницы. Губы помнили вкус ее губ и запах духов, шампуня и косметики уже еле заметный и перебитый запахом тела, но совсем не противным, а скорее призывным. Понятно, что Люсе не хватает позитивного внимания, а с другой стороны внимания она видит этого слишком много. Бесцеремонность и хамство со стороны коллег, водителей и пациентов стали входить в норму поведения.

«Нас будто бы скинули в пещерный век, — подумал Иван, — все интересы свели к максимально примитивным, отношения к простым и не столько человеческим, высоким, а скорее к животным. Так, кажется, собаки себя ведут, обнюхиваясь и общаясь своими символами, особенно не заморачивая себе голову культурой и обхождением». Он вспомнил, что ни он, ни родители не смотрели реалшоу «За стеклом», в семье они решили, что личная жизнь это закрытая тема. Нельзя ее выставлять на всеобщее обозрение, а уж делать это за деньги, за какой-то приз, при этом еще и играя на «выбывание» (отец добавил букву ё, получилось грубо, но смешно и очень точно), когда зрители голосуют за понравившуюся пару. В этих представлениях — старается тот, кто «интересно живет», то есть ведет себя скандально, развратно, ярко, и всячески будоражит обленившиеся эмоции зрителей. Книги людям уже не интересны. Не хочется напрягать воображение, центр чтения мозга тоже обленился. Зачем представлять, если показывают? И не как-то высокохудожественно, а так — примитивно, будто ты невидимкой поселился среди соседей, и видишь их ежеминутную жизнь, слушаешь их разговоры, видишь их поступки. А потом можешь обсуждать чужую жизнь с такими же «невидимками» — телезрителями.

Какая-то смутная мысль промелькнула на краю уставшего сознания и исчезла. Иван не успел ее осознать и как следует подумать, обмозговать. Мысль растаяла. Это показалось ему обидным, но тут же вспомнилась присказка отца: «Хорошая мысля, приходит опосля!». «При чем тут это? — возмутился Иван, — это не к месту. Нет, нужна другая мудрость. И отец припомнил и ее: „Умная мысль не пропадет, раз подумав ее, непременно подумаешь еще раз!“. Вот, это правильно. А с чем была она связана? С невидимкой? Точно! Невидимка среди людей. Где-то я уже видел, читал эту аналогию. Уэллс? Нет. Кто-то, в какой-то книге или в разговоре уже сравнивал кого-то с невидимкой. А кто и где? Не помню».

Беляков поставил машину.

— Приехали.

Всю дорогу он не тревожил уставших Ивана и Люсю, но когда, все вышли, он, запирая двери в рафике, позвал:

— Иван! На минутку можно?

— Конечно, — Тупицын вернулся к машине. — Что?

— Как ты думаешь, — Беляков почесал нос, — где тут можно купить кислород?

Иван на мгновение замер.

— В любой аптеке, — как можно спокойнее ответил он. — В Москве живем, москвичам его купить несложно. Кислород везде есть.

Водитель протянул руку для пожатия.

— Ну, привет, Птица Говорун!

— Привет, Кот, — утопил свою ладонь в широкой лапе Белякова Иван, улыбнувшись. — Не ожидал.

— Так и должно быть, — Беляков удовлетворенно почесал усы. — Иди, отдохни. Потом поговорим, что тебе удалось наскрести.

— Уже кое — что есть, — возразил Иван, — Про систему штрафов для медиков слышал?

— Ну, это штрафные баллы за плохо оформленные карты?

— Нет, — Иван покачал головой, — это наркотики, которые должны списывать провинившиеся медики. И лично отдавать заведующему. Наказание за медицинские ошибки и действия, которые привели к повторным вызовам и снижению общего рейтинга качества оказания помощи для всей подстанции. — Процитировал Иван распоряжение заведующего. — Премий уже не дают, но традиция сохранилась.

— Мелковато плавает, — засомневался Беляков. — Да и не нашли у него ничего.

Иван повернулся лицом к подсвеченному прожекторами зданию подстанции.

— В этом доме, я думаю, живут привидения, — пошутил он, — и наверняка полно тайников. Вы замечали, что в коридорах даже после уборки в воздухе висит пыль, и в солнечных лучах воздух как бы светится? Дому больше полутора веков. Я узнавал, его построили после пожара восемьсот двенадцатого года. А в семнадцатом хозяин — купец Овчинников сбежал за границу от революции. Может быть, там и клад где-то зарыт?

Беляков задумался.

— Полагаю, что ты прав. Но «Антидурь» тайники искать будет, только если получит точную наводку на хранение. Они вообще ищут там, где что-то есть, и когда знают наверняка, что ищут. Для МУРа же нет повода для обыска, а негласный осмотр тут никак не проведешь.

— А собачки?

— Собачки стекло не учуют, да и заведующий не дурак. Нет, Ваня, я думаю, что штраф с наркотиком это не настоящий штраф. Вроде отвлекающего маневра. Ведь вы чего боитесь больше всего?

— Прокола с наркотой, и смерти при скорой, — подтвердил Иван.

— Вот он и манипулирует этими страхами. А на самом деле, он штрафует как-то иначе. Понять бы как?

Они, как приехали, так и стояли у машины. От подстанции их видно не было, только со стороны ворот, если кто-нибудь еще вернется. Но кого удивит, что фельдшер и водитель что-то обсуждают?

— У меня завтра еще одно ночное дежурство, — Беляков убрал ключи, — послезавтра высплюсь, и можем встретиться. Пригоняй свою четверку ко мне в гараж. Там никто не помешает спокойно поговорить, обсудим дела наши.

Он назвал адрес гаражного кооператива на окраине Москвы.

Иван заглянул в диспетчерскую. Бригада их в списке очереди на вызов оказалась не первой, появился шанс хоть полчасика подремать или полежать с закрытыми глазами.

Иван растянулся на жесткой кушетке. Ему не спалось. Теперь он действительно почувствовал, что рядом есть надежный человек. Вот уж на кого бы он никогда не подумал. Пожилой, нелюдимый Беляков, да еще и с татуировкой К. О. Т. А, впрочем, так и должно быть. Чтобы ни у кого даже искорки подозрений не возникло.