Хозяйка — пожилая женщина. Говорит просто, как-то по — деревенски. Увидав Люсю, всплеснула руками, но ничего не сказала. Женщину звали Наталья Ивановна Сперанская, и было ей семьдесят лет. Иван ее расспрашивал, измерял давление, а Люся писала карту.

Поднялось артериальное давление, и женщина пожаловалась, что сильно болит затылок.

Иван осматривал пациентку внимательно и не торопясь. Раздражал дядька, который мотался по комнате и говорил, обращаясь то к женщине, называя ее «мама», то к Ивану:

— Вы уверены? Мама, я сейчас позвоню академику Бокерии, а может быть Ренату Акчурину? Они оба кардиологи! У тебя болит сердце?

Он схватил трубку телефона и давил на кнопки.

— Дайте Рената Сулеймановича? Это Атаров! На операции? А когда придет? — он бросил трубку. — Бардак! Когда нужен, он на операции! Я сейчас Чазову позвоню! А может быть, Коновалову?

— Витя, — говорила женщина, сжимая пальцами виски, — перестань суетиться. Ребята хорошие, они все сделают. У меня от тебя голова болит еще сильнее!

Ивану очень хотелось уехать отсюда. Но он терпеливо осматривал, задавал вопросы и обернувшись к Люсе сказал:

— Тут гипертоническая болезнь, давление сто шестьдесят на сто, думаю, что вполне хватит магнезии и одной ампулы мочегонного.

Люся кивнула и выложила ампулы на журнальный столик.

Мужчина взвился.

— Что вы собираетесь ей колоть?!

— Сульфат магния и лазикс, — терпеливо ответил Иван. Мужик его бесил. — Это стандарт при обострении гипертонии. Не волнуйтесь, через полчаса давление будет нормальным.

— Витя, — стонала женщина, — они все правильно делают, не мешай!

Иван отошел от пациентки, освобождая место для Люси.

— Я сейчас позвоню… — начал мужчина, но замолчал, увидев в руке Люси огромный шприц-двадцатку с магнезией, вдруг побледнел, выговорил: — О, боже! — и свалился в обморок.

Иван достал флакончик с нашатырем.

— Не спеши, — Люся нагнулась на ягодицами больной, — так хорошо в тишине. Пусть полежит. Ноги ему приподними и достаточно.

Иван подвинул банкетку, закинув на нее ноги мужчины, потом заглянул ему в глаза, раздвинув веки, измерил давление.

Люся закончила вводить лекарства Сперанской, а лежащий мужчина открыл глаза.

— Что со мной?

— Обморок, — ответил Иван, — давление — сто десять на пятьдесят, пульс около ста.

— Это опасно?

— Вы очень впечатлительный, — объяснила Люся.

— Это точно, — добавила женщина, оправляя халат и поворачиваясь на кровати лицом к медикам. — Познакомьтесь, это мой зять — Атаров Виктор Иванович.

Иван «включил» память. Виктор Атаров — советник президента. Что-то он слишком нервный для советника. Такой насоветует!

— С детства боюсь уколов! — признался Атаров.

— Так ведь не вам же, — улыбнулась Люся, и Атаров от ее улыбки передернулся.

— А вы не хотите сделать операцию? — весьма бесцеремонно обратился он к Люсе. — Нельзя же так.

— Хочу, — спокойно ответила Шкребко. — Вы — пластический хирург?

Чего стоило вспыльчивой Люсе это спокойствие? Но она умела справляться с эмоциями, если собеседник вовремя прекращал проявлять внимание к ее внешности.

— Нет, — Атаров завозился на полу, пытаясь встать. Иван ему помог. — Я сейчас позвоню директору «Института красоты» Эмме Вещиковой, она вам все сделает в лучшем виде. Я договорюсь.

Люся молчала. Сперанская в разговор не вмешивалась. Она прислушивалась к ощущениям в организме. Иван снял манжету с руки Атарова, который, присев на банкетку, снова принялся давить на кнопки телефона.

Пока Иван проверял, как снижается давление у тещи советника Президента, тот дозвонился до Вещиковой.

— Эмма Михайловна?! Да, Атаров говорит! Приветствую! Нет, у меня все отлично. Эммочка! Вы можете помочь одной девочке? Что с ней? Нет не травма, не дэтэпе, нет. — Он повернулся к Люсе — Это у вас с рождения? — Люся кивнула. — Эммочка, у нее с рождения такое личико. Не описать, ну сама увидишь. Там все. Уши, зубы, нос… — он снова прикрыл микрофон ладонью, — Как ваша фамилия? Она вас запишет на прием, приедете, скажете от меня.

Люся назвала себя.

— Пиши! Шкребко Людмила Михайловна, Сколько вам? — обернулся он к Люсе, — да, двадцать четыре года. Она на «скорой» работает. Помогите ей, как медики медику!

Несколько минут он слушал что-то из трубки. Потом сказал:

— Я понял, подождите. — Положив трубку рядом с аппаратом, он строго посмотрел на Люсю, так, будто она его обманула. — Почему вы не сказали, что уже были у них?

— Вы не спрашивали.

— И что вам там сказали?

— Меня смотрел хирург Рудин, он объявил, что нужно десять тысяч долларов для коррекции ушей и пятьдесят для лица. Еще он объяснил, что в Америке подобные операции стоят в пять раз дороже. У меня таких денег нет. — Люся отвечала спокойно, но Иван по ее голосу почувствовал, что она готова разреветься.

— Виктор, девочке надо помочь! — потребовала Сперанская.

— А я что делаю!? — огрызнулся Атаров.

Он снова взял трубку.

— Эмма! Шкребко консультировал какой-то Рудин, объявил ей шестьдесят тысяч. Он издевается? Надо сделать скидку. А, ты видишь ее фотографии? Что скажешь? — он выслушал вердикт директора «Института красоты» и, попрощавшись, положил трубку. — Людмила, вы завтра поезжайте на Новый Арбат, там секретарю назовете свою фамилию, вас еще раз осмотрят и скажут окончательную сумму. Уверен, что она будет намного меньше суммы, объявленной профессором Рудиным.

Люся уже успокоилась. Она не бросилась на шею Атарову, как тот возможно и ожидал.

— Спасибо, — ответила она. — Я сделаю точно так, как вы сказали. — Она обернулась к Ивану. — Ну, как давление?

— Снижается, уже сто сорок на восемьдесят.

Сперанская подтвердила:

— Головная боль проходит. Спасибо, ребятки!

Атаров ушел, а медики посидели с женщиной еще с полчаса. Иван попытался разговорить ее.

— Это его особняк? — спросил он.

— Нет, — гордо ответила Сперанская, — моей дочки.

— Дорогой домик, — Иван добавил уважения в интонацию.

— У нее несколько банков, — объяснила женщина, — и еще какие-то заводы и фирмы. Я всего не знаю. А начинали они с небольшой фабрики по производству подсолнечного масла под Воронежем еще в конце восьмидесятых. Витя у нее — третий муж.

— Ее фамилия Атарова? — Иван напряг память, но та никаких данных об этой особе не подкинула.

— Нет, — улыбнулась Сперанская, — мне в туалет надо. Люсенька, проводите меня.

Сперанская присела на роскошной кровати. В спальне интерьер в стиле «Людовик шестнадцатый» — все белое с золотом и на гнутых ножках с лилиями. Шкребко повела ее под руку.

— Ее фамилия Маркевич, по второму мужу. Она у него при разводе отсудила два банка из трех и какой-то нефтяной завод. Аллочка моя — хищница, ей палец в рот не клади! — гордо добавила Сперанская и скрылась в туалетной комнате.

Иван вспомнил из новостей двухмесячной давности, что Борис Натанович Маркевич — владелец финансового холдинга «Комета» был найден мертвым в офисе. Сердечный приступ в сорок пять лет! В газетах писали, но новость, на фоне событий в стране, замылилась очень быстро.

«Аллочка Маркевич — хищница!», повторил в уме Иван слова Сперанской. «Все они тут хищники. Шакалы и гиены. Стервятники, пируют на теле моей страны. Они празднуют ее гибель. Жрут ее, рвут на части, а я ничего не могу сделать!»

Из туалетной комнаты вернулись дамы. Сперанская двигалась уверенно. Люся просто шла рядом.

— Наталья Ивановна, — обратился к пациентке Иван, не выходящий из образа Иоганна Вайса, — мне сказали, что сейчас приедут дети, нам пора вернуться в свою комнату и начать дежурить. Если будет нужно, вы скажите охране, и мы тот час же прибежим.

Люся по дороге негромко жужжала Ивану в ухо:

— Сперанская сказала, что первого ее мужа застрелили.

— Кто?

— Какие-то бандиты. Это было еще в Воронеже. Ее дети от этого брака сегодня закончили десять классов.

— Двойняшки? — догадался Иван.

— Нет.

— Не понял.

— Тройняшки. Два парня и одна девочка, — объяснила Люся. — А еще у нее два мальчика от Маркевича — вот эти как раз близнецы. Ты их видел, когда мы шли в бассейн, им по десять лет.

Иван вспомнил мальчишек, игравших в приставку в большом зале. Он решил перевести тему. Не надо, чтобы Люся вспоминала об этом разговоре, если ее вдруг кто-нибудь спросит, о чем они с Иваном говорили.

— Ты поедешь завтра в «Институт красоты»?

— Поеду, — как-то равнодушно ответила Шкребко.

— Не веришь, что дадут скидку?

— Верю. Только….

— Что?

— Боюсь вспугнуть. — Люся в комнате упала на кровать и вытянулась, закинув руки за голову. — Примета верная, если во что-то, кому-то поверишь — все окажется туфтой. Вот, пока я калькуляцию и направление на операцию не получу — не поверю. А если честно, то надежды мало, Ваня. Ну, кто я ему? Что это за благотворительность? В их обществе не принято помогать друг другу бесплатно. Так что, я не особо рассчитываю на скидку. Если только эта Эмма действительно не захочет мне помочь, как медику.

Иван отошел к окну, не столько интересуясь происходящим во дворе, сколько, чтобы не видеть Люсину фигуру.

— Значит, с Атаровым у них детей нет? — сказал он, невольно возвращаясь к теме, от которой только что хотел отойти.

— Сперанская сказала, что у него от прежних браков детей хватает. — Люся села на постели, — Вообще, знаешь, она не сказала этого прямо, но мне показалось, что этот их нынешний брак — скорее деловое соглашение, чем любовь. — Она снова легла по диагонали.

— Вполне возможно, — согласился Иван, не оборачиваясь. Он дернул замки на раме и приоткрыл окно. В комнату хлынули звуки музыки и гам огромного числа людей. Из-за спин и голов сцены видно не было, зато отлично слышно.

— Концерт для избранного, можно сказать подрастающего элитного класса России, посвященный окончанию средней школы, гори она огнем, начинаем! — хохот сотни мальчишек и девчонок перекрыл голос ведущего.

Иван невольно усмехнулся. Скучать по школе он стал только недавно. А в мае восемьдесят восьмого он точно также как и сейчас думал: «Наконец-то!».

— Люсь!

Она приподняла голову, все еще лежа на кровати.

— Что?

Иван решил подтвердить догадку.

— Ты халтуришь, чтобы накопить на операцию?

— Ну да. Хотя, сам понимаешь, пятьдесят тонн зеленых копить можно до морковкина заговения.

Иван впервые услышал это выражение.

— Что это значит?

— Значит, очень долго. Так — ничего. — Она перевернулась попой кверху, — у меня пока всего пять тысяч. Даже если они дадут скидку вполовину, от объявленного Рудиным — это не решит ничего.

— Значит, ты на выведении из запоев хочешь набрать? — Иван прикрыл окошко, потому что с площади понеслись бешеные ритмы группы Дюна: «Страна Лимония, страна без забот!».

— Знаешь, сколько платят за одну процедуру? — Люся села на кровати.

— Нет. — Соврал Иван. Эту тему они обсуждали еще на первом совместном дежурстве.

— Я разве не говорила? Ладно — триста долларов. Сто я иногда отдаю шоферу, чтобы он молчал. Двести остается мне. За месяц если повезет, может подвернуться две, ну три процедуры. Вот и посчитай, сколько лет мне еще копить? Если с тобой работать — значит и тебе надо долю отдать.

Иван даже не стал напрягать мозг. Ясно, что несколько лет.

Люся в упор смотрела на него.

— Ты хочешь помочь или так интересуешься, чтобы разговор поддержать?

— А чем я тебе помогу? — Иван пожал плечами, — на «бомбеже» тоже много не поднимешь. Только на жизнь хватает и на всякие мелочи.

— Есть способ. — Люся не отрывала от него взгляда. Видимо лицо Ивана убедило ее, что ему можно довериться. — Если пошаманить.

Иван выдохнул мысленно. Во — первых, Люся не предложила ограбить банк, а во — вторых, он не пошутил на эту тему и тем самым не отбил у нее желание откровенничать.

— Что значит — пошаманить?

— Ты слышал про кодирование от алкоголизма с помощью лекарства?

Иван слышал. Но без подробностей. Вроде как есть какой-то препарат, который вводится в вену и год сохраняется в организме, вызывая непереносимость к водке и вину. Им на психиатрии рассказывали про французский препарат «эспераль», который вшивается под кожу на спине, чтобы алкоголик не мог достать. Как действует лекарство, если его ввести в вену и почему оно ровно год сохраняется в организме, Иван не понимал и представить себе не мог.

Он так и ответил.

Люся немного волновалась.

— «Эспераль» это «антабус» или «тетурам» — настоящее антиалкогольное средство, которое вызывает непереносимость алкоголя. Этот препарат очень дорогой. А для «шаманства» он не нужен совсем. Другой способ. Понимаешь, на самом деле, нам не нужно никакое лекарство, которое сохраняется в организме год. Все просто, но немного сложно. Я подрабатывала в наркодиспансере, и там меня научили. В общем, этот препарат на самом деле копеечный короткий миорелаксант[19].

— Рестенон?[20] — сообразил Иван.

— Именно. Он дает остановку дыхания на три — пять минут. — Люсин голос задрожал, — все дело именно в этом и тех словах, которые говорит врач. Смотри, алкаша нужно готовить. Он слушает лекцию про дорогой швейцарский контрабандный препарат, одна ампула стоит пять тысяч долларов, «…но для вас со скидкой, по знакомству, сделаем за три». Он соглашается. Ему дают бумагу на подпись — «информированное согласие», мол, предупрежден о последствиях.

— Каких?

— Ну, что если он в течение года после процедуры выпьет водки — умрет.

— Реально умрет?

— Да нет, конечно. — Люся нервно хихикнула. — Но он должен верить в это. Иначе нет смысла. И вот, чтобы он поверил, а в этом и заключается главная фишка процедуры, во время введения препарата — ему в рот капается три капли спирта. Он это чувствует, и в этот момент у него останавливается дыхание. Понимаешь? Он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Врач в это время кричит: «Маску скорее, АМБУ! Дышим, он может сейчас умереть!» Я ему маску на рожу, дышим, он живет, но понимает, что если бы не врачи и маска — он бы сейчас умер. Врач так и говорит: «Как проспиртован организм! Какая бурная реакция! Мы же просили не пить три дня! Вы, наверное, вчера все — таки пили?» По глазам алкаша ясно — пил! И вот действие препарата кончается, дыхание восстанавливается. Врач говорит главную фразу: «Теперь вы закодированы на год. Если выпьете даже пятьдесят граммов водки — вы умрете! „Скорая“ к вам наверняка не успеет! И никто вас не спасет!»

Все. На этом представление заканчивается, мы получаем деньги, алкаш и его родственники по — разному счастливы, но мы свою работу сделали. Вот это и называется — «шаманить». Пять таких клиентов — пятнадцать тысяч долларов.

— И что для этого нужно? — спросил Иван.

— Два человека в халатах, кардиограф, амбу, шприцы, спирт, препарат.

— Почему два?

— Для солидности. Три уже много. Третий для мебели, а деньги надо отдавать! — Пояснила Люся, — здесь очень важен специалист и его свита. Пациент должен нутром прочувствовать, какая это опасная и непростая процедура!

Иван смотрел на нее в упор, как до этого смотрела на него она. Люся отвела глаза.

— Ты уже шаманила?

— Раньше, был у меня напарник.

— И одна тоже?

Люся молчала, потом кивнула.

Иван понял. Люсе позволили сделать процедуру, даже, наверное, заплатили, но не поверили в эффективность.

— Ты вернула деньги?

— Да.

— Сколько таких было?

— Не знаю, двое первых меня нашли и потребовали деньги обратно. Еще двое не требовали, и я не знаю, пробовали они, проверяли или нет.

Ивана вдруг осенило. Случаи смертей мужчин со следами уколов! Но почему они умерли?

— Люсь, а может человек умереть от страха?

Шкребко пожала плечами.

— Ну, конечно, такое случается.

— Я имею ввиду, вот после этой процедуры — проверил, и потом умер, потому что боялся смертельно?

— Но мы-то тут при чем? — Люся не понимала вопроса. — Если он и умрет, то сам в этом будет виноват. Во — первых, его предупредили, а во — вторых, Иван, препарат распадается очень быстро и ни один медэксперт не докажет, что его вводили. А от этого лекарства он никак не может умереть потом, если не умер во время процедуры! Но мало ли от чего умирают люди? Согласись, мы не можем быть абсолютно уверены, что он выполнит уговор. Мы делаем свою работу качественно, он испытывает все ощущения, которые должен испытать. А то, что он через несколько дней или недель захочет напиться и вдруг начнет сомневаться, то это его личное дело.

Иван сделал вид, что согласился.

— Так я могу рассчитывать на тебя? Вдвоем мы будем работать намного убедительнее. Хотя, лучше бы ты был постарше. Может быть тебя состарить?

— Это как?

— Да просто. — Люся вскочила и принялась рассматривать Иваново лицо. — Смотри. Стрижку покороче, немного подкрасим, замелируем волосы, будет типа седины, щетину отпустишь и усы. Лет десять тебе это сразу добавит. На животе пуфик привяжем — типа ты толстенький такой. Это еще лет пять. Рубашку с галстуком под халат — и вот тебе лет тридцать пять — тридцать восемь. Ты пиво пьешь?

— Не люблю.

— Надо! Нет, не пиво, прополощешь горло водкой с глицерином, как Армстронг. И голос станет такой низкий и хриплый! — Люся захрипела: — Хелло, Долли! Тыс из Луис, Долли!

Она слишком близко подошла. Слишком близко. Уперлась. Отскочила и, увидав, во что уперлась, сначала покраснела, потом расхохоталась и убежала в душевую.

Иван не знал, что делать. Он не мог сдвинуться с места. Чертовы девки! Что же вы так мучаете?

Его выручил охранник.

Дверь приоткрылась, и спиной вперед вошел тот самый дядька, который и привел их в эту комнату. В руках он держал столик. Следом второй охранник занес корзину с фруктами, бутылку вина, и несколько судков с горячими блюдами.

— Это вам от хозяйки! Чтобы не голодали. А где эта… — охранник не помнил, как назвать Люсю, — девушка, которая с тобой была?

— В душ пошла. — Ответил Иван, испытывая большое облегчение. Визит охранника успокоил его возбужденное мужское начало. Он снова открыл окно и принялся слушать концерт. Выпускники и их родители расселись за столики, и теперь Ивану стала видна сцена, на ней пели и плясали поп — группы, сменявшие друг друга. Дядьки из под навеса ушли. А Люся все не выходила.

Иван посмотрел на часы, что можно делать почти час в душе? Он подошел к двери, слышался шум воды. Обычно человек как-то двигается под струями, и вода плещется, а тут звук ровный. Иван толкнул дверь, на всякий случай, предполагая, что она заперта, но та вдруг подалась и отворилась. Люся обнаженная сидела на полу, обхватив колени руками и спрятав голову между колен. Купальник валялся в углу. Душевые струи лупили ее по голой спине. Иван закрыл воду и сел на корточки перед ней.

— Люся, — позвал он тихонько. — Что с тобой?

Она потрясла головой и пробубнила, не поднимая ее:

— Ничего.

— Ну, я же вижу.

— Что ты видишь?! — Она подняла зареванное мокрое лицо, — Ты обезьяну видишь?! Что ты еще можешь видеть? Ты знаешь, как меня все это уже достало? Вечно прятаться в темноте, чтобы парень не видел мою рожу, потому что, глядя на нее, у него все повисает! Анекдот слышал: «Я столько не выпью!»? — это про меня же. И эти, заботливые буржуи, как издеваются — почему вы не сделаете пластику? Суки! Да если б могла, я бы давно сделала! Стала бы я такой ходить? — Она встала перед Иваном. Потрясла себя за грудь, хлопнула по попе — Кому это нужно? Всем рожу подавай. Уши мои мешают и губы. Всем хочется поиздеваться! Или хихикают за спиной.

— Люсь, — Иван старался смотреть ей в глаза, а не на обнаженное и очень красивое тело, — не плачь, пожалуйста. Я согласен помочь тебе набрать денег на операции. Хорошо, пошаманим. Старить меня не надо, родня не поймет. А вот алкашей кодировать — это можно. Все будет хорошо. Давай, хватит реветь, пойдем. Нам ужин принесли. Пойдем. На сцене На-найцы поют. Там оказывается натуральный сборный концерт. Кого только нет!

Иван еще хотел сказать, что ее лицо нисколько не вызывает повисание лично у него, но не решился. Люсино отчаяние и раскованность результат страшных комплексов, с которыми она борется, как может и избыточная сексуальность как раз из этой категории.

Люся повернулась к Ивану спиной.

— Иди! Я сейчас оденусь и приду.

В шкафу, который Иван сперва принял за книжный, оказались совсем не книги, а видеокассеты. Иван пробежался по обложкам, наугад выдернул одну с названием Cyborg–2 Glass shadow и задвинул ее в приемную щель видеодвойки Sony. По экрану побежали титры на английском, гнусавый голос переводчика сообщил, что в далеком будущем две тысячи семьдесят четвертого года на Земле произошло черт знает что и остались только две корпорации производящие киборгов, одна японская, а другая американская.

Иван не прислушивался к голосу переводчика, на экране шла постельная сцена, какие-то мужики за столом наблюдали ее по большому телевизору из нескольких экранов, обсуждали эффективность киборгов и вдруг взрыв.

Люся не выходила. Ну, что там опять? Должна бы уже прийти в себя? Выговорилась, поревела. Но Ивана успокоил тот факт, что душевые звуки уже не были монотонными, значит, девушка там все — таки что-то моет, а не сидит на полу, как давеча.

Он уже собирался снова подойти к душевой и постучать, и вдруг увидел на экране Люсю, только немного моложе, темноволосую и в белом спортивном костюме. Девушка на экране была очень похожа на Шкребко, но в ней все было как-то в меру. Губы вывернуты, но не слишком, нос курносый, но не плюхой, и зубы не выдавались так сильно и уши — нормальные, аккуратные, а не локаторы. Иван судорожно нажал паузу, сохраняя лицо неизвестной актрисы на экране, и подбежал к двери душа.

— Люся, выходи скорее!

— Сейчас, — отозвалась Шкребко.

Она надела все ту же «лягушачью шкурку», как назвал ее комбинезон Иван. Мокрые волосы зачесала назад. Без макияжа ее веснушки стали ярче.

— Ну чего?

— Смотри, — Иван указал на экран видео.

Люся придирчиво осмотрела застывшее лицо.

— Кто это?

— Я не знаю. Какая-то американская актриса. Потом в титрах можно посмотреть, или вот на коробке. — Он протянул обложку видеокассеты.

Люся прочитала:

— Анджелина Джоли. Интересно. Страшная, губастая. Но я страшнее. И что ты этим хочешь сказать?

— Что все это условности, — Иван нажал «пуск» и сюжет на экране продолжил развитие, — хочешь ее посмотреть дальше? Красота и уродство — все это навязанные и внушенные стереотипы. Ты не урод. Есть некоторые диспропорции, но все это дело вкуса. Это однозначно. Теперь прикинь, вот ты пойдешь на пластику, тебе подтянут уши, нос поправят — немного сведут крылья, зубы подточат, да? И что выйдет? Каждый, кто тебя увидит, станет сравнивать с этой девчонкой. И будут говорить — вы похожи! Ты — вторая Джоли! Но ты — Шкребко, первая и единственная. Что лучше — первая Люся или вторая Джоли?

— Я же говорила, Ванька, что ты психолог! — засмеялась Люся. — Убедил. Я не хочу быть похожей на нее. Но кое — что подкорректировать нужно. Согласись?

— Согласен. — Иван разложил тарелки на столике, — давай ужинать. Выходить нам не позволяют. Молодняк отрывается. Концерт закончился, но вечер продолжается.

Через стеклопакет прорывались забойные ритмы рок-эн-ролла.

Они принялись за еду, поглядывая на экран. Минут через двадцать Люся нажала на «стоп».

— Чего?

— Кино — говно, — сказала она, — поищи какую-нибудь комедию. Или мелодраму.

Иван принялся перебирать кассеты.

— Вот, «Смерть ей к лицу» с Голди Хон и Брюсом Виллисом, «Исповедь невидимки» с Чеви Чейзом, «Бешеные псы» Тарантино, «Полицейская академия — три», «Смертельное оружие» с Гибсоном, тоже третий фильм…

— А наших никаких нет?

Иван вытянул кассету.

— Вот — «Гений», с Абдуловым.

— Я не видела, а ты?

— Я — тоже.

Иван поставил «Гения» и они продолжили ужин.

Вечер убывал, переходя в ночь. Артисты уехали, сцена осталась. Часть школьников погрузилась в автобусы и уехала. Люся не досмотрела фильм, свернулась на краю широкой постели калачиком и уснула. Иван досмотрел.

В десять он набрал номер ноль девять и доложил, что «Абонент Кислород ничего не видел», потому что не знал, как сложится дальнейшее дежурство и решил доложить полковнику об услышанном разговоре и записи — уже потом, когда вернется в Москву.

Ему понравилась песня в финальных титрах фильма, которую пел Абдулов. Он несколько раз ее прокрутил, чтобы запомнить текст и напевал негромко:

— Страна не пожалеет обо мне, но обо мне товарищи заплачут.

Что-то скребло в душе и он вспомнил, что отец очень любил песню на стихотворение Ярослава Смелякова: «Если я заболею…», в стихах Шпаликова сквозила фатальность и грусть, в стихотворении Смелякова ярость борьбы, это Ивану нравилось больше.

Иван продекламировал по памяти финальные строки:

— Порошков или капель — не надо. Пусть в стакане сияют лучи. Жаркий ветер пустынь, серебро водопада — вот чем стоит лечить.

Иван притушил свет в комнате, чтобы он не мешал спящей Шкребко, и, взяв с собой плеер, вышел во двор. Площадка опустела. По периметру светили фонари. Охрана снесла столики и стулья к воротам, чтобы утром все увез грузовик. Сцену разбирать не стали, но куда-то унесли динамики и электронику, видимо, чтобы не подпортила роса.

Иван обошел двор, машины поменялись, уехал Ягуар и «В», добавились два мерседеса и микроавтобус. Он прочитал номера, подумал: «запомню ли?», Хоть весь день, по сути, и не работал, если не считать бабку Сперанскую, но усталость все — равно одолела. Резь в глазах и голова тяжелая.

Он в уме продолжал напевать Смеляковский текст: «Не больничным уйду коридором, а млечным путем».

Иван из штабеля стульев выбрал один, занес его под навес в тень, в дальний угол, чтобы от дома не было видно его одинокую фигуру и, усевшись, распутал провод наушников, включил плеер сразу в режим прослушки, провел микрофоном по окнам. Сначала первого этажа, затем второго, и третьего. Где-то слышались шаги и звон посуды, приглушенные голоса прислуги. Шла уборка. Кто-то громко сказал:

— Общий сбор на четвертом этаже в бильярдном зале! Коктейли и десерт подадут туда!

На четвертом светился весь ряд окон, и Иван догадался, что именно там похоже большой зал, потому что именно с четвертого он услышал голоса. Слов разобрать не удавалось. И он уже решил отключить плеер, как в наушниках раздался мужской голос в котором Иван узнал Атарова.

— Так! Я прошу тишины!

Требование сработало.

— Сейчас перед вами выступит человек, который в представлении не нуждается. — сказал Атаров. — Прошу слушать внимательно.

— Добрый вечер, ребята…

Иван этот голос уже где-то слышал. Но никак не мог вспомнить где. То ли по радио, то ли из телевизора. Это какой-то известный человек. А вот образ его Иванова память никак не могла подобрать. Но что-то нерусское: Вардунас, Пердулис, Маргулис?

«Нет, не вспомню, — подумал Иван, — но я его видел в телевизоре и голос запомнил, а фамилию нет»!

— То, что вы услышите сейчас, очень важно для вас, родившихся в СССР.

Я обращаюсь именно к вам, потому что уже тогда вы жили в другой атмосфере, в других условиях. Вы носили не такую одежду, как большинство ваших сверстников, вы слушали другую музыку, смотрели другие фильмы и имели другие игрушки.

Уже тогда вы понимали, и не без оснований, что люди «за бугром» живут лучше, сытнее и богаче рядовых жителей СССР.

Уже тогда подспудно вы не принимали внушаемую данность, что СССР в то время и Россия сейчас ваша Родина, страна в которой вам хотелось бы жить.

Почему так случилось?

Потому что, живя в СССР, ваши семьи уже тогда обладали средствами, способными обеспечивать вам эту «сладкую» жизнь.

Мы, ваши родители, сумели привести к власти слабовольного, самовлюбленного лидера коммунистической партии. Нам удалось, не без помощи западных друзей, окружить его агентами влияния, а он очень благодушно приветствовал такую поддержку и объявил о реформировании политической и экономической ситуации в стране, назвав ее перестройкой, даже подвел под это фактическое начало уничтожения страны идеологическую основу, назвав ее «Новое мышление».

Всего за пять лет мы сумели реализовать этот план. И не надо думать, будто бы страна уже была «колоссом на глиняных ногах», это не так, но нам удалось довольно быстро ее довести до этого состояния. А затем, завершив ее уничтожение два года назад, получить неограниченный доступ к ее богатствам и теперь дать вам, нашим потомкам возможность открыто пользоваться теми благами, и даже большими, которые принадлежат вам по праву, и которыми мы и вы вынуждены были десятилетиями пользоваться тайно, хитрить, поддерживая коммунистическую идеологию, когда вы были в рядах октябрят, пионеров и комсомольцев.

Помните главное — родина не там, где вы родились, а там где комфортно жить. Там, где вам комфортно жить!

Не бойтесь жить широко, не бойтесь высказывать свои мысли, если они отличаются от привитых вам в детстве стереотипов. Вы уже взрослые и пора вылезти из коротких штанишек всеобщего равенства и братства, в которые вас насильно впихнули еще в детском саду.

Запомните — в обществе нет равных. Нет и не может быть! И никогда не было. Есть вы — будущая элита нашего общества и есть остальное рядовое быдло, которому вы можете приказывать и швырять подачки в виде нищенских заплат, при этом приближая к себе наиболее верных и уничтожая недовольных.

Избавьтесь от навязанных вам химер. Нет для вас ни гуманизма, ни благородства, ни милосердия, а есть только три столпа — рентабельность, выгода и прибыль. Все, что не приносит прибыли — не должно вас радовать. А все, что приносит убытки — подлежит уничтожению. Если понадобится и физическому, и никакие моральные нормы не должны вам помешать в принятии таких решений!

Помните: Мы — победители! Мы победили главного врага нашего общества исключительных людей — коммунизм, мы приравняли его к фашизму, смешали с грязью, убедили миллионы тупоголовых в том, что между идеей всеобщего равенства и братства, любви и уважения, и идеей национального превосходства одной расы над всеми другими — нет никакой разницы. И они поверили нам! Так сохраните то, что мы вам оставим в наследство. Не страну, ее вы можете не беречь, если она не станет приносить вам главного — деньги, а берегите власть! Потеряв ее — вы потеряете все.

Власть позволит вам получать деньги, а деньги это — свобода!

Иван вспотел, слушая эту речь, и похвалил себя, за то что успел нажать кнопку записи. Он не знал, нужно ли это выступление Москвичову, но понимал, что больше он подобного никогда и нигде не услышит. Это было не просто откровение какого-то члена правительства или сотрудника администрации Президента, это программное заявление, напутствие подрастающей элите. Сон прошел. Похоже, речь произвела впечатление не только на Ивана. В зале стояла тишина. Сколько там было этих представителей подрастающей смены? Оратор продолжал:

— Вы должны понимать, что для вас нет ничего здесь, что представляет важность кроме ресурсов. Недра, леса, этого хватит не на одно поколение, и вы не имеете права и не обязаны беречь это. Я еще раз повторю: у этой страны нет будущего, как нет теперь СССР, так не станет и России. Поэтому всякие попытки сберечь, сохранить, обеспечить целостность, это преступление перед вами и вашим потомством. Нет никаких сдерживающих факторов, и не вздумайте страдать угрызениями совести или каким-то мифическим чувством долга. У вас только один долг — качать деньги! И чтобы вы могли этот долг исполнять, мы предоставляем вам любые возможности! Забудьте о морали, о патриотизме — пусть эти понятия станут для вас запретными. Раскиснете, впустите в свои сердца милосердие и жалость — вы опомниться не успеете, как станете аутсайдерами. Помните об этом.

Бизнес не прощает слабости. Бизнес не принимает такие понятия как честь, совесть и благородство. Это все выдумки для быдла. А вы — элита! Вы всегда над ними. Вы никогда не обманываете, вы строите отношения на основе выгоды и рентабельности.

Ложь не позорна, если нацелена на получение прибыли. Читайте источники — Маркса и Ленина, там мудрые мысли, только, как говорят современные хозяева жизни — бандиты: фильтруйте базар! Кстати, Подминайте их под себя любыми способами, не пускайте их к власти! Они гораздо выносливее вас в моральном плане, потому что родились в безжалостной среде криминала. Держите их на коротком поводке, и не жалейте. Потому что они на пути к власти вас не пожалеют. Если враг не сдается — его уничтожают. Кто сказал?

В зале раздался одинокий, кажется, женский голос:

— Горький?

— Верно! Пока вы члены нашей семьи, а все мы большая семья, вы неподсудны, вы выше закона. Связи и деньги вот ваша сила. Везде, где сможете, насаждайте главную идеологию, с помощью которой сможете управлять быдлом — потребление. Превращайте их из организованных коллективов в разобщенных, радеющих лишь о собственном брюхе и задницах клиентах и потребителях. Ссорьте людей между собой. Пусть живут по древнему закону Рима: «человек человеку — волк». Не давайте им объединяться. Каждый сам за себя! Вот основной закон современного общества. Не любовь и дружбу должны они испытывать в отношении друг друга, а ненависть и презрение, страх и преклонение перед сильным и богатым и презрение к слабым и бедным. Вы последние, кто учился в школе еще по советским программам. Мы уже меняем их. Заказали новые учебники. И через пять — десять лет школы покинут безграмотные и бездуховные выпускники, для которых слово родина ничего не значит, а история — утомительное чтиво. Так надо. Кто не помнит прошлого — у того нет и будущего. Они станут вашей армией потребителей и избирателей. На них делайте ставку. Обещайте им все что угодно. Выполнять не обязательно. Тогда с этой массой доверчивого тупого дерьма, называющего себя народом, вы сможете делать все, что вам нужно.

Иван старался понять, что ему напоминает речь этого неизвестного, но очень знакомого дядьки и вдруг вспомнил, что точно также на последней школьной линейке говорил директор школы. Напутствовал выпускников, только говорил он совсем другие слова и донести хотел смыслы совсем иные. Говорил он о величии Страны, о важности любви к Родине, об ответственности и дружбе. О мощи страны и значении армии для ее жителей и спокойного развития. А эта речь перед современной молодой элитой, словно вывернутая на изнанку, беспощадная, циничная и наглая. Понятно, почему он не может с ней выступить перед всеми. Пока не может, но очень хочет приблизить то время, когда открыто с трибун и экранов заявит народу: нет больше ни страны такой Россия, ни Родины! Забудьте о них. А если бы основатели фундамента коммунизма и социализма услышали, как их слова цитируют враги, как искажают и разрушают идеологию — перевернулись бы в гробах своих.

Иван увидел, что во дворе появился охранник. Тот, видимо, заметил одинокую фигуру под навесом, потому что двигался точно в его направлении и осветил Ивана фонарем.

— Кто здесь? — спросил охранник, крутя в руке резиновую палку.

— Медицина, — отозвался Иван. Он еле справлялся с охватившей его дрожью. Зуб не попадал на зуб и совсем не от холода. — Отдыхаю, музыку слушаю.

— Кому не спится в ночь глухую? — пошутил охранник. — Шли бы вы, доктор, спать. К утру еще похолодает, замерзнете.

— Да там напарница спит. — Смущенно объяснил Иван причину своего бдения. — А кровать одна. — он все-таки не справился с волнением и последние слова произнес стуча зубами.

— Ну и закатился бы ей под бочок. Девушка фигуристая. Да вы замерзли! — Охранник поманил палкой, — давайте по койкам, не положено тут сидеть. Сейчас собак выпустят побегать. Их и так два лишних часа в клетках продержали. Звери они! Если б я не пришел, остались бы мы без медицины.

Пришлось Ивану вернуться в комнату. Люся, все также калачиком свернувшись, спала, только скинула свою зеленую «кожу» и заползла под одеяло. Иван, сходил, принял душ и улегся с краю, свернув покрывало в рулон и уложил его между собой и Люсей как барьер.

«Между нами лежал кинжал», — вспомнил он фразу из какого-то старинного фильма[21], в котором мужчина — горец ночевал в одной палатке с девушкой.

Он проснулся от солнечных лучей, проникших в щели занавесок, и от того, что Люсин нос сопел в Иваново ухо. И от этого ветерка по шее и спине бежали мурашки.

На часах полседьмого утра. Иван подумал, что это дежурство оказалось самым необычным в его короткой медицинской практике.