Социал-демократия – партия масс. Она исходит из массового действия пролетариата, на массовое действие рабочих опирается и всегда к нему апеллирует. Поэтому лишь в массовом движении пролетариата может она находить ответы на возникающие в ее среде разногласия. Лишь движение самих пролетарских масс подводит итог столкновению лозунгов и методов действий в рабочем движении.

Россия переживает сейчас лишь начало нового подъема рабочего движения. Но уже и первыми шагами нового массового движения подводится итог всей контрреволюционной полосе в жизни России, а вместе с тем и тем формулам, лозунгам и построениям, которые зародились в этой атмосфере. Первые же шаги массового движения обязывают каждого социал-демократа проверить на нем, на этом движении, значение той борьбы с ликвидаторством, которую в продолжение всей эпохи контрреволюции вела партия и которая ею признана была «неотъемлемым элементом» социал-демократической тактики.

«Новое слово», сказанное ликвидаторами в области вопросов организационных, заключалось, прежде всего, в их отрицательном отношении к старой форме организации. В ближайшей связи с этим стояло и их подробно обоснованное в специальном труде («Общественное движение», 3 тома) и в книгах Череванина отрицательное отношение к формам массового движения 1905 —1906 гг. «Увлечение горячих голов» (Череванин), «революционные иллюзии» (Кольцов), идея гегемонии пролетариата, отжившая свой век ошибка (Потресов),  «революционные и оппозиционные партии зашли слишком далеко» (Череванин), несоответствие хозяйственному строю России (Маслов) – вот приблизительно те формулы, в которые отлилось отречение от форм движения 1905 г.

Но своим отношением к формам партийной организации и к формам рабочего движения, господствовавшим в революционную эпоху, ликвидаторство характеризовало себя лишь отрицательно. В чем же заключался его положительный ответ на вопрос о жизнеспособных формах рабочего движения? Ликвидаторство долго искало этого ответа. Сначала это было указание на чисто культурнические методы действия. Затем это была «мобилизация масс на открытой арене» при помощи легальных рабочих клубов и обществ.

Но это были лишь подготовительные стадии. Свой специфический ответ на вопрос о формах движения рабочего класса в современной России ликвидаторство нашло только тогда, когда наткнулось на идею о петициях. После долгих поисков именно «петиционные кампании» были объявлены совершенно соответствующими данной стадии развития движения и данной политической обстановке.

Этому решению повезло. Оно стало общим знаменем, под которым сошлись и чистые ликвидаторы и так называемые примиренцы.

А это значит, что то была высшая точка «полевения» ликвидаторства, предел доступной ему тактической мудрости. Дальше этого оно уже не двинулось. Стачечная волна 1912— 1913 гг. была им встречена ворчанием и окриками – «стачечный азарт!» – она выходила за пределы, очерченные защитниками и провозвестниками «петиционной кампании».

При первых же выступлениях защитников «петиционной кампании» наша партия заявила, что эти «кампании» войдут лишь в историю ликвидаторской растерянности, а не в историю русского рабочего движения. Теперь вряд ли уже кто-либо в этом сомневается. Самые ярые «петиционеры» теперь усиленно молчат о своем блестящем «плане», хотя именно теперь, казалось бы, на почве разбуженной массовыми стачками активности пролетариата петиционные кампании – с их точки зрения – могли бы найти свое надлежащее применение.

Но в том-то и дело, что «петиционные кампании» в понимании ликвидаторов противополагались революционному движению пролетариата. То, что понималось ликвидаторами под «петиционной кампанией», ее исходные пункты и связанная с ней политическая перспектива оказались в прямом противоречии с действительным ходом рабочего движения. Эта кампания проповедовалась ликвидаторами как высшая форма доступного русскому пролетариату активного вмешательства в политическую жизнь. Но эта высшая форма для ликвидаторства характеризовалась прежде всего своим мирным характером и отсутствием непосредственно революционного содержания.

«Характерно, – писали ликвидаторы, – что петиционная кампания выливается не в форме старых, избитых фраз: Дума скверна, никуда не годится, укрепляет реакцию и пр.». Петиционная кампания есть «осуждение тактики громких фраз», тактики революции – в этих словах «Нашей зари» крылось все содержание ликвидаторской кампании и в этом же крылся ее неизбежный крах.

Петиционная кампания пыталась организовать вмешательство пролетариата в политическую жизнь в «конституционных» формах и на почве мелких реформ.

С этой точки зрения понятно, что петиционеры пытались провести ясную границу между собой и «избитыми и громкими фразами».

Но тут-то и оказалось, что в «конституционной» форме и на почве частичных реформ третьеиюньской монархии никакая мобилизация масс в современной России невозможна. Тут-то и оказалось, что форма движения, предложенная ликвидаторством русскому пролетариату, ни в какой мере не отвечает его действительному настроению. Пройдя с насмешкой мимо «петиций», пролетариат дружно откликнулся на призыв к стачкам, откликнулся на те «громкие фразы» и «избитые формулы», которые столь решительно были ликвидаторами объявлены достоянием кучки заскорузлых доктринеров, поклоняющихся букве, от которой уже отлетел живой дух массовой борьбы.

В какой форме будет происходить собирание сил пролетариата и его вмешательство в политическую жизнь России 1910—1913 гг. ? В форме ли собирания подписей под петицией, обращающейся к Думе 3 июня, или в форме массовых стачечных демонстративных выступлений? Каково будет содержание этих выступлений? – отрицание ли «громких и избитых фраз» во имя отстаивания реформ или усвоение широкими массами этих именно «громких фраз».

Этот вопрос факта теперь решен фактической историей рабочего движения 1912—1913 гг. Петиции и отрицание революционных лозунгов остались достоянием ликвидаторских литераторов (примиренцев, конечно, в том числе!), а массовая политическая стачка с революционным содержанием оказалась той исторической формой, в которой на деле произошло возрождение активности рабочих масс России.

В виде петиционной кампании, защищавшейся Левицкими, Мартовыми, Данами и прочими, рабочим классом России отброшена и осуждена как раз та форма, которая выдвинута была ликвидаторами как крайний предел их организационного строительства. То, что для ликвидаторов и примиренцев в смысле формы движения было самым «левым», для рабочего класса просто осталось вне пределов его внимания.

Но «петиционная кампания» была только результатом общих воззрений ликвидаторов на судьбы и характер рабочего движения в современной России. Посмотрим на итоги ликвидаторства в этой области.

Лозунги партии всегда рождаются из какого-либо определенного представления о соотношении общественных сил в данный момент. Сколько бы ни уверяли нас люди, никакого собственного представления о политическом положении себе не выработавшие, что «прогноз не нужен» или даже «прогноз вреден», сами они при выработке лозунгов движения всегда опираются на какой-либо «прогноз».

В 1910 г. «прогноз», на который опиралось ликвидаторство в выработке своих лозунгов, был формулирован ясно и точно в следующих словах:

«Октябрь 1905 г. (т. е. революция) не стоит на очереди. Очищение пути капиталистического развития от абсолютистских остатков произойдет без всякой революции, просто в силу интересов… господствующих классов… Феодализм принужден будет уступить, самоисчерпав себя… Предстоит конституционное обновление… Очередной задачей является проникновение широких кругов руководящей идеей о том, что в наступившем периоде рабочий класс должен организоваться не «для революции», не «в ожидании революции», а просто-таки для твердой и планомерной защиты своих особых интересов».

Как видим, этот «прогноз» давал прямую «руководящую идею» для сегодняшней работы: у рабочего класса есть особые интересы, которые ни в какой революции не нуждаются. Вот это-то противопоставление «особы х» интересов рабочего класса революционной борьбе и должно было стать исходным пунктом дальнейших ликвидаторских (и примиренческих) тактических построений.

Если революция не стоит на очереди, то что же нас ждет? «Кризис, – отвечал Мартов, – к которому в настоящее время движется русская жизнь, будет кризисом конституционным». Это ясно. Кризис конституционный, в отличие от кризиса революционного, обозначает такой кризис, при котором не затрагиваются самые основы данной конституции, а лишь совершается перестановка сил в ее настоящих или несколько расширенных пределах. Мартов и пояснял это. «Все, – писал он, – ведет к тому, чтобы выдвинуть процесс нарастания элементов будущего политического кризиса в значительной мере в рамки норм и учреждений, оставленных России незаконченной революцией», – т. е. в рамки норм и учреждений, существующих в России в 1910 г., когда писались указанные строки.

Но поскольку народные массы оказывались за указанными пределами, а внутри их оставалась – в качестве представительницы будущего России – лишь одна промышленная буржуазия, постольку – совершенно логично – ликвидаторская мысль приходила к выводу, что «движущей силой общественного переворота должна стать буржуазия». Так, факт исчезновения пролетариата с политической арены под давлением царских штыков возводился в целую теорию, передававшую роль движущей силы общественного прогресса либеральной буржуазии. А пролетариат? «Двигаясь навстречу этому (конституционному)» кризису, – отвечал Мартов, – рабочий класс имеет полную возможность… вырывать от поднимающейся к власти буржуазии частичные уступки, способные расширить рамки его борьбы и организации».

Так смыкалась цепь логических умозаключений, отражавших глубокий упадок революционной мысли: революция не стоит на очереди – предстоит конституционный кризис – в этом кризисе руководящая роль принадлежит буржуазии – пролетариат в этом процессе должен, следовательно, «организоваться не для революции и не в ожидании революции, а просто-таки для защиты своих особых интересов», для вырывания у буржуазии «частичных уступок». Этот же самый смысл имела и «экономическая» критика «голого общедемократического лозунга», т. е. лозунга революционной борьбы с третьеиюньской монархией за республику. А отсюда было уже и совсем недалеко до объявления лозунгов революции вообще «абстрактными», «нежизнеспособными» (Бунд), «академическими» («Луч»), бессильной и нелепой «громкой фразой» («Наша заря»), негодными как предмет агитации и в крайнем случае пригодными лишь для пропагандистских разъяснений (см. особенно «Луч», № 194). Это воззрение нашло себе ясное отражение и в соответствующих организационных выступлениях: лозунги революции общеликвидаторская конференция августа 1912 г. «вынесла на чердак», а бундовская и совсем выкинула вон из избирательной платформы социал-демократии, революции был противопоставлен кризис конституционный, так же точно «абстрактным» лозунгам революции были противопоставлены «частичные уступки».

Эти «частичные уступки» должны были исходить от «поднимающейся к власти буржуазии». Но в таком случае естественно, конечно, выдвинуть на первый план в рабочем движении именно те частичные требования, которые меньше всего способны были бы встретить сопротивление со стороны этой буржуазии.

И именно на этом основании, по линии «наименьшего сопротивления буржуазии по отношению к требованиям рабочих» (Дан), «частичные требования» были разъяснены в смысле «борьбы за легальность».

«Борьба за легальность» стала, таким образом, воплощением всей ликвидаторской мудрости, тем политическим «новым словом», которым контрреволюционная эпоха устами ликвидаторов обогатила социал-демократическую тактику. А этим была подготовлена почва для того, чтобы объявить и все движение 1912 г. проникнутым «частичными требованиями», формой борьбы за «легальность», имеющим своей основой «борьбу за свободу коалиций».

В полном соответствии с этим и лозунгом партии должна была стать борьба за открытое существование. «Центром деятельности нелегальных организаций в настоящий момент, – писал «Луч», – должна стать борьба за открытое существование». «Завоевание открытой рабочей партии может столь же мало быть иллюзией, сколь мало иллюзией оказалась и с.-демократическая фракция», – оповещал читателей «Луча» г. Маевский.

Не революционная, а конституционная борьба, не лозунг свержения третьеиюньского режима, а «открытая рабочая партия», которая столь же мало может быть иллюзией при режиме 3 июня, сколь мало иллюзорна при нем думская с.-д. фракция!

Вот истинное содержание той идейной проповеди, с которой ликвидаторство оказалось лицом к лицу с пролетарским движением 1912—1913 гг.

Но обратиться к рабочим массам в 1912—1913 гг. с подобной проповедью и значило прийти в решительный конфликт с действительным характером движения. Это значило пытаться сыграть относительно этого движения ту же роль, которую в предреволюционные годы пытались сыграть относительно рабочего движения того времени переодетые либералы, типа г. Прокоповича и братии. Ликвидаторство в своей защите «частичных требований» и в своем отвержении лозунгов революции, как «голых лозунгов для немногих», как «звучных фраз», мертвых для рабочих масс, пыталось апеллировать именно к нынешнему состоянию рабочего движения. Вы против петиционных кампаний и борьбы за легальность – значит, вы против рабочего класса, заявлял Мартов. Теперь настало время посчитаться.

Рабочее движение насмеялось над ликвидаторством. Оно прошло мимо его лозунгов. Ликвидаторские схемы были рассчитаны на то, чтобы ценою отказа от лозунгов революции – «лозунгов для немногих»! – погрузиться в самую гущу рабочего класса. Ему казалось, что именно урезанные лозунги будут самыми своевременными для рабочего класса России в его настоящем состоянии, что они больше всего обеспечат взаимное понимание партии и класса. Оказалось же, что именно гуща рабочего класса России – революционна, что именно неурезанным, революционным лозунгам обеспечено сочувствие и внимание со стороны рабочих масс России. Не случайно же, конечно, и не объяснимо «происками» антиликвидаторов, что формой пробуждения рабочего класса после 1905 —1907 гг. стала не «петиционная кампания», не «борьба за легальность», не «открытая деятельность на почве отстаивания своих прав» – все излюбленные формулы ликвидаторства, – а массовая политическая стачка с революционными лозунгами. «Так уже русская печь печет» или, точнее, так уж диктуется соотношением классов в России во второе десятилетие XX века.

Несколько лет тому назад мы приводили слова одного из ликвидаторов относительно роли нынешних антиликвидаторов в революционном движении 1905 г. «Меньшевизм, – писала «Наша заря», – в силу своей оторванности от масс, практически еще меньше мог руководить массовым движением, чем большевизм. Его безукоризненные лозунги большей частью оставались ввиду своей сложности чуждыми и непонятными политически мало развитым русским рабочим массам. В дореволюционный период, да за немногими исключениями и после, большевики имели большее влияние на массы… большевики были более точными выразителями этого движения. Организационные же построения меньшевиков в особенности отличались надуманностью и даже доктринерством… Для масс они оставались чуждой, выдуманной идеей».

Мы тогда же предсказали, что придет время, когда нынешние ликвидаторы опять вынуждены будут сознаться в «надуманности» и «чуждости» для рабочих масс их лозунгов и опять попытаются обвинить в крахе своей пропаганды «неразвитость» русского пролетариата. Но разве обвинение ликвидаторами петербургского пролетариата в «стачечном азарте» не есть прямо выполнение нашего предсказания?

Стоит сравнить эти два периода.

1905 год. Революция. Будущие ликвидаторы выступают против революционного движения пролетариата со своими «доктринерскими» и «надуманными» теориями, выдавая их за чистый марксизм, ругая пролетариат за его неспособность усвоить их оппортунистическую мудрость.

1913 год. Возрождение рабочего движения. Ликвидаторство опять оказывается со своими «доктринерскими» и «надуманными» лозунгами против революционного движения рабочего класса и поносит рабочий класс за «стачечный азарт», за прискорбное стремление к подполью…

В русском рабочем движении это стало уже правилом, что построения господ оппортунистов сталкиваются с рабочим движением как с чуждой, враждебной и отталкивающей их стихией.

Позволительно ли винить в этом рабочее движение? Не правильнее ли будет предположить, что тут не без вины и сами построения господ оппортунистов ? Не следует ли предположить, что печальные судьбы русского оппортунизма – от г. Прокоповича и до г. Дана – определяются прежде всего тем, что ему, как клад в руки, не дается понимание непосредственно революционного характера рабочего движения в современной России.

Господа оппортунисты любят, извратив на свою потребу, некстати повторять слова Маркса о том, что «один шаг действительного рабочего движения ценнее дюжины программ». Оппортунизм склонен думать, что этими словами он может легко прикрыть свое отступление от революционных «программ». Но если где-либо слова Маркса могли найти свое полное подтверждение, то именно в вопросе об отношении между ликвидаторской «программой» и действительным рабочим движением 1912—1913 гг.

Однако наши постоянные защитники «движения» против «программ» как раз в этот момент забыли вспомнить, что единый шаг политической стачки в 1912—1913 гг. был ценнее сотни ликвидаторских программ о «борьбе за легальность» .

Программа ликвидаторов, высиженная с такими усилиями «марксистами разных направлений», не была воспринята ни в одном политическом акте рабочей массы, не нашла отклика ни в одном рабочем листке. Она осталась достоянием людей, примерявших свои программы на рост ушибленного контрреволюцией обывателя, а не на потребности революционного пролетариата.

По примеру своих достойных предков-экономистов ликвидаторы все время контрреволюции усиленно созерцали «заднюю» пролетариата, и когда пролетариат в массовых стачках разогнулся и пошел вперед, в руках у ликвидаторов остались лишь жалкие лохмотья детских штанишек легализма, которые они с таким усердием пытались натянуть на него. Совершенно понятно, что после этого казуса, – вполне, как мы видим, естественного, – ликвидаторы безо всякого удовольствия глядят на движение русского пролетариата: своим движением он разбивает и общую схему ликвидаторства и один за другим их тактические лозунги.

Но, быть может, ликвидаторство может найти утешение в том, что, не выражая субъективного настроения «политически мало развитого» русского пролетариата, его схемы и лозунги все же правильно отражают объективное положение дел, объективные задачи пролетариата.

Действительное положение дел не дает ликвидаторству и этого – плоховатого – утешения.

Все яснее становится, что Россия неизбежно катится к революционному обострению положения. На одной стороне стоит миллион политических стачечников, а на другой – начинается обсуждение вопроса о роспуске господско-поповской Думы и изменение избирательного закона 3 июня. Октябристы в ужасе перед растущим революционным возбуждением решаются на крайнее средство, на прямое осуждение правительства за рост «недовольства», «возмущения» и «оппозиционного настроения» в населении. Либералы оплакивают исчезающие шансы «мирного прогресса» и клянут и реакцию, и революцию. Надвигающийся экономический кризис грозит обострить все противоречия и развязать все страсти.

Какое значение при всех этих условиях может иметь ликвидаторская схема о «конституционном кризисе» и «конституционном обновлении», о «борьбе за легальность» и о постепенном расширении арены легальной и мирной борьбы рабочего класса за свои «особые» интересы, о частичных уступках пролетариату со стороны «поднимающейся к власти» буржуазии и об «очередной исторической задаче» в смысле созидания открытой рабочей партии.

Совершенно ясно, что вся эта схема, так же как и лежащая в ее основе либеральная схема «мирного прогресса», отражает не действительное положение, не действительные отношения классов, а находится с ним в прямом противоречии, должна пасть первой жертвой дальнейшего развития.

Как в конце 1905 г. либерализм должен был откровенно признать, что ему нечего делать в закипевшей борьбе, что история отстранила его со своего пути, так и ликвидаторство со своим легализмом и мечтами о «конституционном обновлении» находится накануне того момента, когда оно будет объективным ходом вещей отброшено в сорный ящик истории вместе со всеми другими продуктами идейного распада контрреволюционной эпохи.

Этот объективный ход обострения революционной борьбы в России уже заставил ликвидаторов, совершенно логично с точки зрения его исходных пунктов, выступить против массовой стачечной борьбы русских рабочих. В дальнейшем противоречие между ликвидаторством и ходом рабочего движения в России будет только расти, так же как – в более общей форме – будет расти противоречие между либерализмом и ходом всего развития страны. А когда это противоречие вскроется даже для подслеповатых политических мужей из Организационного Комитета, тогда… тогда какой-нибудь Череванин напишет новый обвинительный акт против «революционных иллюзий» пролетариата, а какой-нибудь примиренец заявит, что никогда он не имел ничего общего с ликвидаторами и – в подтверждение этого – напишет брошюру: «В защиту партии»[281].