Речь лидера «Союза 17 октября» не явилась неожиданностью. И сила, и значение ее не в том, чтобы она загремела, как гром из ясного неба. На русском небе гремят сейчас громы погромче тучковских речей… И не в том ее значение, что она будто бы приоткрывает дорогу для новых думских комбинаций, о чем с таким вожделением и уже издавна мечтают кадеты. Значение ее в том, что она определяет политическое самочувствие крупной русской буржуазии на исходе эпохи контрреволюции и при первых шагах нового подъема.

В речи Гучкова дана политическая автобиография той группы русской буржуазии, которая, прежде всего, повернула к неприкрытой реакции и дольше всего держалась за этот союз. Буржуазные партии редко любят вспоминать свою собственную историю: эта история неизбежно полна прыжками, предательствами, позорными сделками и поражениями. Ничего другого не представляет и история партии октябристов. И если Гучков счел нужным обратиться к собственной истории, то для этого были достаточные причины. Основная из них – как бы это ни показалось парадоксально – рост рабочего движения. Уста октябристского лидера разверзлись под влиянием массовых политических стачек, вот уже полтора года потрясающих Россию и накладывающих свой отпечаток на всю ее политическую и общественную жизнь.

Почему же стачки русских рабочих могли сыграть такую роль в сознании русской буржуазии?.. По той причине, что они нарушили ту схему развития русской политической жизни, которая определила политику русских буржуазных партий.

Центральное место речи Гучкова заключается в следующих словах: «Оглядываясь на пройденный политический путь, мы должны признать, что попытка, сделанная русским обществом в нашем лице, попытка сближения с властью, попытка мирного, безболезненного перехода от старого к новому строю потерпела неудачу».

Гучков говорит это не первый в рядах русской буржуазии. Уже несколько месяцев тому назад тема об «обнаружившемся бессилии русского конституционализма» и о «крушении надежд на мирное развитие» стала обсуждаться на страницах кадетских органов как самая злободневная.

Заявление Гучкова имеет, следовательно, значение не новизны, а приобретает его потому, что устами Гучкова говорила в данном случае самая умеренная, самая реакционная, самая близкая к Пуришкевичам группа из тех «имущих буржуазных классов, которые всеми своими жизненными интересами связаны с мирной эволюцией государства».

Таким образом, к разочарованию в плодотворности политики, победившей 3 июня 1907 г., в лице Гучкова присоединяется последняя из неаграрных и небюрократических групп русского общества.

Но что такое была та политика, которая победила 3 июня 1907 г.?..

Это была политика теснейшего союза контрреволюционного дворянства с контрреволюционной буржуазией.

Гучков признал этот характер той политики, в которой он теперь разочаровался. Он сказал:

«В борьбе со смутой октябристы решительно стали на сторону власти… Октябризм явился молчаливым, но торжественным договором между исторической властью и русским обществом» .

Этот договор дворянства и буржуазии не остался, однако, изолированной сделкой между двумя определенными группами: все русское либеральное, буржуазное общество – от кадетов до «беззаглавной» интеллигенции – в большей или меньшей мере (и скорее в большей, чем меньшей) приложило свою руку к этому договору. Вся политика либерализма в

Гос. Думе была не чем иным, как выражением скрытой надежды на то, что этот блок так или иначе «вывезет» Россию. Октябризм был только наиболее последовательным выражением настроений и тенденций всего русского буржуазного общества, бросившегося после 1905 г. в объятия реакции.

Третьеиюньская система, оставившая власть в руках дворянства, но допустившая к ней и октябристскую буржуазию (в большем размере) и кадетскую (в меньшем) и ограбившая права крестьянства и рабочих масс, явилась точным отражением этого «торжественного» договора. Но этот договор, как и следовало ожидать, если оправдал себя, то только в глазах дворянства. Он позволил ему оправдаться от поражений 1905 г., залечить свои раны и вновь укрепить свои позиции. Он дал историческую отсрочку классу, приговоренному к смерти всем ходом общественного развития. Но буржуазии он ничего не дал: ни внутреннего спокойствия, ни внешней безопасности, ни расширения внутреннего рынка, ни завоеваний рынков внешних (недаром Гучков, представитель московского капитала, говорил не только о «внутренней катастрофе», но и о «постыдных поражениях, которые Россия понесла в течение балканского кризиса» ).

При этих условиях вполне естественно, что буржуазия – пласт за пластом – начинает отваливаться от стержня всей системы, от дворянской реакции, и заявляет при этом, что «договор разорван». Господа либеральные купцы забывают только, что иной договор гораздо легче заключить, чем разорвать. Договор, по которому наша русская буржуазия запродала себя в холопство дворянской реакции, принадлежит именно к этому типу. Результатом этого договора является известная система выборов в Думу, известный круг прав этой Думы, власть Государственного Совета, власть чиновничества. Буржуазия может сколько угодно провозглашать, что «договор разорван», но от этого ни на каплю еще не изменяется сила всех этих учреждений, обеспечивающих власть дворянства. История мстит за себя. Бросившись в объятия реакции, заключив с ней оборонительный и наступательный союз против народа, буржуазия своими собственными руками построила здание, которое давит и ее. Здание это, здание режима 3 июня с его Думой, Советом и пр., ни на каплю не становится чище и просторнее оттого, что господа строители переругались ныне между собой. Прав был поэтому нововременский публицист, написавший, что г. Коковцев может читать речь Гучкова безо всякой тревоги за свое пищеварение.

Для того чтобы красивые слова о разорванном договоре не остались только красивыми и безвредными словами, буржуазные партии должны были бы начать срывать то самое здание, которое при их же помощи построено. Это значит, что история ставит перед нами задачу: от оппозиции тому или другому министру, тому или другому «правительственному курсу» перейти к борьбе с основами современного режима: с данным избирательным законом, с ограничением прав Думы, с правами Государственного Совета и т. д. Такова должна была бы быть минимальная программа той буржуазии, которая действительно стояла бы на почве разрыва с дворянской реакцией. Но г. Гучков говорил свою речь совсем не для того, чтобы провозгласить разрыв буржуазии с дворянством. Все высокие слова в этом духе были лишь купецким «запросом». Суть же сводилась к тому, чтобы еще раз попытаться «образумить власть» – «в этом, – объяснил Гучков, – наш последний шанс для мирного исхода из кризиса». Итак, не борьба с Пуришкевичем и условиями его «засилия» в Государственном Совете, в Думе и в стране, а попытка «образумить» Пуришкевича; не расчет на собственную борьбу, а расчет на то, что Пуришкевич поумнеет. Буржуазная партия, которая видит «последний шанс» для себя в политическом уме Пуришкевича и его друзей, сама расписывается в своей собственной негодности.

Если первая часть речи Гучкова показывала, в какую тревогу повергнуты самые умеренные буржуазные слои крушением своих надежд на реакцию, то его выводы показали, что и сейчас эти слои остаются представителями самой трусливой, самой близорукой и самой предательской по отношению к народу политики.

Речь Гучкова показывает нам нашу буржуазию в момент нарастания нового кризиса и показывает ее политику сразу с обеих сторон. Она видит, что дворянская реакция не способна предотвратить народного движения, и она боится этого движения пуще огня. Она поэтому становится реформистской. Она требует и ждет реформ от Пуришкевичей. Настоятельность ее требований и ее ожиданий прямо пропорциональна темпу нарастания движения.

Это тревожное настроение среди буржуазии, равно как и ее реформистские потуги, облегчают в большой степени работу просвещения широких масс. В этом смысле социал-демократией должны быть использованы в самых широких размерах все трения, все разногласия, все столкновения между контрреволюционным дворянством и контрреволюционной буржуазией… Чем шире при этом будет выяснен широким массам половинчатый характер буржуазного реформизма и его тактическое бессилие, тем скорее будет достигнута цель. А цель эта должна заключаться в том, чтобы масса трудящихся, вмешиваясь во всю общественную жизнь, освобождалась от какого бы то ни было влияния реформистских иллюзий буржуазии. Только при этом условии реформистские колебания буржуазии станут прелюдией нереформистских действий широких масс.