Гос. Думе как раз перед концом дней своих пришлось расхлебывать кашу, заваренную политикой «замирения» в области нашей университетской жизни.

Незачем говорить о том, что возобновление студенческого движения на исходе первого пятилетия господства реакции – не случайно, не оторвано от общего состояния страны и по своему симптоматическому значению стоит в ряду целого ряда других явлений, из которых важнейшее – оживление рабочего движения.

Либеральная печать затратила очень много места и времени на изыскания по поводу того, академический или же политический характер носит движение. Но все, что по этому поводу преподносили своим читателям и слушателям либеральные публицисты и ораторы, – лицемерная увертка от обсуждения общественного значения данного движения. Очень хорошо известно, что по представлению участников студенческого движения – вплоть до 1902 г. – оно носило исключительно академический характер, но не менее ясно и то, что академическое, по заявлениям и пониманиям участников его, движение имело большое политическое значение. Подобное же значение имело и недавнее движение. Это г. Кассо понял гораздо лучше наших либералов. А раз так, то тем большее значение представляет ознакомление с отношением к этому движению различных политических групп: на основании их отношения к первому широкому проявлению демократического движения можно судить и об общеполитической позиции этих групп.

Либерализму очень хотелось свести обсуждение вопроса к чисто формальным моментам: это позволило бы ему еще раз замаскировать свое отношение к существу движения, в то же время сохраняя за ним ореол защитника попранных прав демократической молодежи. Между тем замаскировать свое действительное отношение к студенческому движению для либерализма было на этот раз очень важно: резко отрицательное отношение к движению, которое на деле характеризует нынешний третьедумский либерализм, ставит его в слишком натянутые отношения с широкими кругами буржуазного общества, конечно, гораздо больше сочувствующего «детям», чем «избавителям младенцев» вроде нынешних хозяев университета. Покуда вопрос шел о «перевоспитании молодежи», об отвлечении ее от «пагубных учений» социализма, до тех пор Изгоевы могли совершенно открыто писать свои памфлеты против молодежи: общество, «отцы» учитывали эту пропаганду как поддержку своей постоянной, шкурными интересами подсказанной, проповеди благонравия. Но теперь вопрос шел уже не о «перевоспитании», а о тысячах пострадавших, и перенести заявления Изгоевых на трибуну в такой момент – значит, пожалуй, вызвать негодование не только «детей», но и «отцов». А ведь избирательная кампания на носу. Этим объясняется, что даже октябристы выпустили на трибуну Капустина, который в качестве «доброго папаши» ограничился тем, что, вполне по-обывательски, промямлил несколько слов о «сердечном отношении к молодежи», о ее хороших задатках и о том, что он просит для нее у полицейских приставов, занимающих университет, «милости и правды». Однако удержать прения на этом желанном для либерализма уровне помешал сам г. Кассо и его единомышленники – Пуришкевич, октябрист барон Черкасов и пр.

Г-н Кассо прямо поставил вопрос о целесообразности, а не о законности своих мер, т. е. именно по существу отношения различных политических групп к начавшемуся движению.

Наблюдение за порядком в высших учебных заведениях, говорил министр, предоставлено автономным профессорским коллегиям. Но в университетах готовилась «революция», мы не могли доверить борьбу с ней профессорам и взяли эту борьбу на себя. Если при этом пострадал принцип автономии, то только потому, что автономия не оправдала наших надежд, как на активную силу в борьбе с университетской «революцией». Такова была защита г. Кассо целесообразности принятых им мер.

Эта постановка вопроса, естественно, встретила одобрение на правом крыле Думы.

Пуришкевич нашел, что меры министра целесообразны, ибо «министр не может бездействовать в тот час, когда университет охвачен революционной смутой». Октябрист барон Черкасов нашел эти меры и закономерными, ибо «министру предоставляется право в обстоятельствах чрезвычайных действовать всеми вверенными ему способами».

Этот же октябрист выразил общую мысль охранителей достаточно рельефно, заявив: «До тех пор, пока не переведутся намеренные поджигатели, звание брандмайора народного просвещения остается званием почетным и заслуживающим всякого уважения». Это заявление должно быть поставлено на одну доску с решением дворянского съезда о том, что «ни одно новое высшее учебное заведение не должно быть создано, так как такое создание приближает страну к революции», и с соображениями г. Дурново, развитыми им в Гос. Совете, о вреде всеобщего народного образования.

При подобной постановке вопроса, конечно, лишь плохой шуткой могла звучать та обычная либеральная уловка, к которой прибег кадет Тесленко, сославшись в защиту университетской автономии и высылаемых студентов против г. Кассо на… Трепова и фон Плеве. По справке кадетского оратора Трепов, товарищ министра, заведующий полицией, был за автономию, а директор Департамента полиции В.К. фон Плеве против высылок студентов. Почему же? Из той же справки вытекает, что Трепов защищал автономию «под влиянием событий последнего времени» (дело было в августе 1905 г.), и поскольку видел в ней оплот против дальнейшего развития этих «событий», а В.К. Плеве стоял против высылки студентов, ибо «уволенные студенты являют собой главный контингент, из которого крамола вербует своих деятелей». Кадетский оратор рекомендует эти мнения господ заведующего полицией и директора Департамента полиции г. Кассо, как «результат и выводы из продолжительного опыта, теперь забытого».

Однако чему же учиться г. Кассо у Трепова? Тому, что при «известных обстоятельствах» даже господам заведующим полицией приходится становиться сторонниками автономии и не только ее, но и хотя бы принудительного отчуждения земли, за которое стоял тот же Трепов во время 1-й Думы.

Но г. Кассо знает это не хуже г. Тесленко, и не лучше ли было бы г. Тесленко, этому защитнику автономии, самому задуматься над словами Трепова и сообразить, почему это генерал Трепов в 1905 г. создавал автономию, а профессор Кассо в 1912 г. уничтожает ее. Право, это не так уж трудно сообразить! Если бы г. Тесленко сообразил эту нехитрую механику, он, пожалуй, перестал бы поучать г. Кассо полицейской мудрости, заимствованной им у Плеве и Трепова, и, может быть, нашел бы, что защищать университетскую автономию от Кассо ссылкой на Трепова не только недостаточно мало-мальски честного либерала, но просто… уж очень неумно.

Всякий беспристрастный историк без различия направлений скажет вам, что в истории революционного движения в России университетская молодежь играла значительную роль, а университетские забастовки были крупным фактором того движения, которое, между прочим, позволило гг. Милюковым, Маклаковым и Тесленкам вознестись до ранга законодателей. Как же теперь оценивают господа либералы движение молодежи по существу? Чтобы не брать лакея либеральной мысли, Изгоева, а ее типичного и полноправного представителя, и чтобы вместе с тем сразу войти в атмосферу отношений либерализма к студенческому движению, возьмем статью, посвященную этому вопросу в «Ежегоднике» газеты «Речь»: она является как бы официальным исповеданьем кадетской веры по отношению к первому проблеску возрождающегося демократического движения. На странице 332 указанного издания «Речи» можно прочесть следующее: «Волнения вылились в бессмысленные и безумные формы забастовки. Движение 1911 г. не было серьезным движением, не имело корней в студенческой среде, и потому оно сразу приняло самую губительную форму – форму забастовки»… «Забастовка – самая дикая и самая ужасная форма студенческих беспорядков. Трудно даже исчислить тот вред, который приносила и приносит высшей школе эта форма борьбы. В ее истории она стоит наравне с университетским уставом 1884 г. (Из сего вытекает, что устав 1884 г. и борьба против него равноценны. О, глубина либеральной мудрости! – Л. К.) Забастовка пагубно отражается на молодежи, приучая ее к безделью и внося в нее р а з в р а т… Моральная дезорганизация студенчества, как последствие забастовки… Впечатление на общество ничтожно, об общественном значении ее едва ли можно говорить»…

В сейчас цитированных словах очерчен весь круг мотивов, развитых затем с думской кафедры кадетскими ораторами. Никакого принципиального расхождения ни по поводу оценки самого «губительного» движения, ни по поводу необходимости мер против него между хозяевами положения и «лояльной оппозицией» налицо не оказалось. Первая же попытка более или менее широкого отпора политике «замирения» встретила в лице последней не союзника, а врага. Надо добавить, врага сознательного, расчетливого, действующего лишь после того, как он взвесил все pro и contra. Либеральная организованная среда, с которой теперь пришлось встретиться студенческому движению, далеко не то разрыхленное либеральное «общество», которое в глубине души сочувствовало подобным движениям в предшествовавшую эпоху. Либерализм учел уроки 1905 г., организовался, выработал, наконец, свою систему взглядов и столь же решителен в своем отпоре демократии, как и реакция. Как бы для того, чтобы наглядно демонстрировать, до чего докатился либерализм, акклиматизировавшийся в третьеиюньском парнике, выступил в рассматриваемых прениях г. Маклаков.

Его горячо сказанная речь заслуживает особого внимания. Он прежде всего упрекает власть за то, что она в 1905 г. «умыла руки», предоставив профессорам бороться с «толпой, захватившей университет», а «профессора не могли сражаться с улицей». (Между прочим, значит ли это, что г. Маклаков упрекает «власть» в недостаточной боеспособности, проявленной ею в 1905 г.?) Далее г. Маклаков переходит к критике… Кассо? – нет: самих профессоров. «Я думаю, что в деятельности автономных советов был один только коренной дефект. Они были слишком мягки. Возможно, что это правда, что нужно было применить больше энергии, строгости и, я бы сказал, жестокости… Профессора в некоторой наивности думали, что можно ограничиться моральным воздействием на студентов, что студенты успокоятся. Это была ошибка, министерству надо было приглашать советы больше пользоваться строгостью своей власти».

Далее г. Маклаков обращается с добрым словом… к пострадавшим жертвам политики г. Кассо? – нет: к правому студенчеству. «Я ему очень сочувствую, я помню, как великий либерал Гладстон в молодости был одним из самых правых студентов. (Это все равно что сказать: я очень не сочувствую левому студенчеству, ибо… из его рядов вышел г. Маклаков, или я очень не сочувствую марксистам, ибо… из их рядов вышел Изгоев.) Это может быть дорогое явление, если консерватизм убеждений был у молодежи с самого начала». Все это очень выразительно в устах либерала, как ответ на начало брожений в демократическом студенчестве, но это еще цветочки. Ягодки следуют. «С точки зрения государства можно было бы радоваться этой нелепой затее (повторение грандиозной забастовки), потому что эта попытка потерпела бы несомненное крушение. Для государства отрадно, если замышлявшийся бунт оказывается комическим пуффом. Надо было… не закрывать студенческих собраний, а дать свободу противникам забастовки».

По поводу сих соображений мы позволим себе только два замечания. Во-первых, конечно, для государства отрадно, если «бунт» оказывается «пуффом». Ну а если нет? И кто решит заранее этот вопрос? Кто решит, кто правильнее представляет себе будущее, г. Кассо или г. Маклаков? Во-вторых, тот метод действий, который рекомендует г. Маклаков, должен был напомнить г. Милюкову одну из его статей, писанных в 1906 г. Статья была посвящена признанию генерала Дубасова корреспонденту Times’а в том, что по отношению к московскому восстанию он практиковал принцип: laissez faire, laissez passer[215]. Подобная тактика характеризовалась тогда даже Милюковым как тактика провокаторская, и откровенности генерала Мина отдавалось предпочтение перед тактикой адмирала Дубасова. Мы тоже отдаем предпочтение г. Кассо перед г. Маклаковым.

Таков ответ либерализма на тот вопрос, который поставили перед ним первые признаки возобновления демократического движения.

Этот ответ, между прочим, бьет прямо в лицо той схеме, по которой наша либеральная буржуазия должна явиться движущей силой процесса освобождения России от современной реакции. Послушайте, например, к каким выводам пришла в статье по поводу студенческого движения меньшевистская «Наша заря». Взявши за исходный пункт заявление 65 представителей московской промышленности, заявление, дух которого очень точно отразился в сейчас приведенной речи г. Маклакова, «Наша заря» пишет: «Русская буржуазия, после долгих лет затишья, все же сдвинулась, наконец, с места, и… условия общественной жизни, – если не сегодня, то завтра, – должны потерпеть радикальное изменение»[216].

Характерен уж этот знак равенства, поставленный между заявлениями в духе Маклакова и «радикальным изменением» условий общественной жизни не на сегодня, так на завтра. Дальше – лучше. «Упершаяся в тупик бюрократия, слепо вынужденная теперь следовать директивам объединенного дворянства, сможет найти и противопоставить его безудержным претензиям иную силу, способную положить им хоть некоторую преграду».

Вот картина, достойная российского ревизионизма (ликвидаторства – тож). Либерализм изо всех сил доказывает «бюрократии»: мы вам не враги, а лишь предусмотрительные союзники. Выступает ревизионист и кричит: буржуазия сдвинулась с места, наступает радикальное изменение общественной жизни, бюрократия сможет противопоставить дворянству буржуазию, и… «русское общество стоит на пороге преодоления общественно-политической реакции» (там же). Не туда вы, господа, смотрите, не в том дело, что «бюрократия сможет противопоставить дворянству буржуазию», а в том, чтобы противопоставить и «бюрократии», и дворянству, и буржуазному либерализму силу народа. Дело в том, чтобы показать массам истинный характер «либерализма», который так близок к «бюрократии», что может быть взят ею в союзники. Вспомните-ка, что в истории бывала такая «буржуазия», которая противопоставлялась дворянству не в союзе с бюрократией, а в союзе с демократией. А в том, что либерализм наш принял такой характер, когда он не ждет ничего другого, как только быть принятым в союзники бюрократией, никакого «радикального изменения» еще не заключается. Чтобы видеть в этом «порог преодоления реакции», надо стать вполне на точку зрения либеральной политики.

Думские прения по университетскому вопросу дали нам всю гамму прогрессизма от октябристского центра (Капустин) до центра кадетского (Милюков) через октябристо-кадета или кадето-октябриста и во всяком случае умереннейшего Маклакова. И весь этот цвет прогрессизма единогласно свидетельствует, что «надежды» – позади, что «момент» прошел, что «ростки» мирного развития каким-то образом вырваны, хотя все они и «убеждали» и «умоляли» этих «ростков» и их «надежд» не трогать. Все они очень хорошо знают, чего не надо делать – не надо, конечно, ни реакции, ни революции, – но никто не может указать выхода, ибо продолжать «умолять» – не выход, и разрисовывать провокационную тактику Маклакова – тоже не выход.

Не трудно распознать те три сосны, среди которых запуталось либеральное Пошехонье. «Общество настроено спокойно», «власть сильна», н о (вот оно маклаковско-милюковско-капустинское н о), но вместо реформ получается то, что «обещания манифеста взяты назад», «что политика вернулась в школу», что «мы вернулись к 1899 г.», что вместо обещанного экономического расцвета господствует экономический застой, что рабочие волнуются, и т. д., и т. д., кратко говоря, что во всех областях общественной жизни растет обострение вместо ожидавшегося замирения и притупления. И совершенно естественным последствием этого является то, что реакция начинает считать положение чрезвычайным и потому сама переходит и к мерам чрезвычайным, к соображениям не о «законности», а о «целесообразности», к тому «нажиму на закон», который легализировал ее покойный вождь, Столыпин, к той теории самосохранения путем государственных переворотов, которую выдвинули откровенные апологеты охранения устоев реакции во что бы то ни стало. А это, в свою очередь, плодит неудовольствие в той «прогрессистской среде», где за «закон» хватаются тем охотнее, чем больше реальная жизнь с ее противоречиями рвет его. Когда жизнь на одном конце создает «таинственными руками» «беспорядки», а на другом «брандмайоров», тушителей начинающегося революционного пожара, тогда «умолять» о «законности» – значит расписываться в полном бессилии. Думский оратор-кадет ведь был недалек от истины, когда вложил в уста министру следующую защитительную речь: «были беспорядки; на войне, как на войне; некогда было с законами разбираться и разбирать, кто прав и кто виноват…» А если при этом получается упразднение университетов, то это так же логично, как то, что вместо народного представительства мы имеем 3-ю Думу, а вместо решения аграрного вопроса – закон 9 ноября.

Совершенно ясно, что вопрос идет о том, чтобы поставить реакцию перед невозможностью «разъяснить, как ей угодно» встречаемые ею препятствия. Ясно также – даже из слов кадетского оратора, – что если в такое именно положение реакция была поставлена в 1905 —1906 гг., то в 1907—1912 гг. никакого действительного сопротивления реакционным «разъяснениям» кадетская оппозиция оказать не могла. Остается сообразить, в чем заключается разница между этими двумя эпохами, между 1905 —1906 гг. и 1907—1912 гг., и понять, что пути «умеренного прогрессизма» у ж е изъезжены и всякий, пытающийся брести по ним, рискует встретиться тут с печальными тенями надежд Маклаковых и Капустиных на «мирное развитие»…