Бесспорным фактом общественной жизни является то, что любая и каждая из партий опирается на определенный социальный класс, с ним живет и развивается, если ему суждено развитие, с ним разлагается и умирает, если ему суждены разложение и смерть.
Вполне законна поэтому попытка исследователь социальный базис русских политических партий, которую в «Русской мысли» (февральская книжка за текущий год) предпринял кн. Трубецкой. Она тем более характерна, что вполне совпадает – будучи в то же время менее дипломатичной и более откровенной – с основными положениями известного доклада г. Милюкова, одобренного последним «совещанием» деятелей партии кадетов.
И г. Милюков, и кн. Трубецкой, и к.-д. «совещание», и журнал «Русская мысль» сходятся на признании «реальной силы» за «крайними течениями». «Реальной силой в данный момент вообще могут обладать у нас, – пишет кн. Трубецкой, – только крайние течения, т. е. крайняя демократия и столь же крайняя олигархическая реакция дворянско-чиновничья».
В последних словах только названо одно из крайних течений. Г-н Милюков в своем докладе пытается вскрыть его социальный корень указанием на сохранение «старых социальных основ быта».
На самом же деле «реальная сила» этого «течения» коренится в крепостническом характере русского землевладения, в тех громадных латифундиях, которые лишь резче оттеняют крестьянское малоземелье. Это действительно реальная сила, борющаяся за свое существование, пытаясь, с одной стороны, отстоять неприкосновенность своих прав, с другой стороны, приспособляясь к экономической эволюции страны. Охранительные мотивы, продиктовавшие политику поддержки «сильных» крестьян за счет «слабых», не составляют секрета ни для кого.
Что касается «реальной силы» другого, противоположного «течения», то ни кн. Трубецкой, ни г. Милюков не колеблются признать ее основой непосредственные интересы широких слоев трудящихся. Оба профессора, – повторяя, впрочем, здесь лишь третьего, г. Кауфмана, еще в 1906 г. успевшего высказать те же соображения в статье, посвященной либеральному «самопознанию», – согласно указывают на то, что «в массах, по несчастью, оказалась возможной лишь более смелая демагогия, которая льстила традиционным взглядам и привычным ожиданиям массы». Оставляя в стороне вопрос о том, в какой степени «традиционны» были соответствующие взгляды и в какой мере «привычны» соответствующие ожидания, нельзя не признать ценным научным обобщением тот вывод, к которому согласно пришли профессор истории, профессор философии и профессор политической экономии.
Но если так, если сама «наука» свидетельствует о том, что столкновение двух «крайних течений» было столкновением «старых социальных основ быта» со «взглядами и ожиданиями массы», то где же лежит «реальная сила» «средних» «примиряющих» элементов…
В настоящее время нигде не «лежит», ибо ее, этой «реальной силы» центра, либерализма, – нет, отвечает кн. Трубецкой. «Центр роковым образом обречен висеть в воздухе», «отсутствие действительной силы вынуждает наш либерализм искать опоры извне», «у нас еще не вырос тот общественный слой, который был бы в состоянии держать на себе и питать своими соками прогрессивную общественность», пишет князь, обнимая в своем приговоре равно кадетов, октябристов и мирнообновленцев-прогрессистов.
Г-ну Милюкову, в его качестве вождя партии к.-д., менее всего удобно было подписать этот приговор постольку, поскольку он касался либерализма кадетского. Но он охотно признал его справедливость относительно октябризма. «Октябрист, – говорит его доклад, – стремится ассимилировать себе хотя бы верхний слой крестьянской массы… Но этого рода социальный базис – пока еще весь в будущем»…
Но если социальный базис «буржуазных конституционалистов», – как величает господ октябристов г. Милюков, – «весь в будущем», если этот приговор кн. Трубецкой распространяет и на партию г. Милюкова, то от самого г. Милюкова было бы странно требовать откровенности насчет своей партии.
Ее характер, однако, без труда вскрывается при самом беглом анализе той роли, которую она берет на себя.
Выбирая себе путь между борющимися партиями, кадетское «совещание» признало определяющим началом своей тактики «систематическую поддержку октябризма в конституционных вопросах».
Характерное признание в систематичности поддержки является лишь обратной стороной систематического же стремления остаться в рамках третьеиюньской системы, систематического решения отказаться раз и навсегда от того, что либеральная философия истории именует «чудесами»[213] .
Но, определив таким образом свои методы защиты конституционализма, кадетский либерализм должен был столкнуться с такими затруднениями, преодолеть которые на этом пути вообще нет никакой возможности. Защищать конституционализм в пределах дозволенного 3 июня – значит защищать его, поддерживая октябристов. А поддержка октябризма означает поддержку того самого антидемократизма, от которого хотела бы отделить себя партия, называющаяся конституционно-демократической. «Социальные интересы демократизма могут, конечно, сделаться фатальной жертвой… тактики систематической поддержки октябризма в вопросах конституционных», – должно было признаться кадетское «совещание».
Положение, поистине, трагикомическое… для тех, кто, как г. Милюков и его товарищи по партии, берет его всерьез. И кадетское совещание утешилось и нашло выход в том, чтобы взять на себя «защиту тех форм охраны интересов крестьянства, которые содержатся в обломках социального строя». От зол, предуготованных для демократии октябристским «конституционализмом», искать спасения «в обломках старого социального строя» – вряд ли можно найти более яркий образчик политической беспомощности и бессилия, обреченного систематически продавать интересы «социальные» ради «конституционализма» и «конституционализм» ради «социальных интересов» .
Таким образом, не умея сказать, в чем «реальная сила» кадетизма, г. Милюков обрисовал его «реальное» значение в таких чертах, которые явно характеризуют его как систематического сотрудника антидемократических элементов и «течений» .
Это тоже фатальный и характерный вывод. Фатальный и характерный постольку, поскольку он свидетельствует, что для «примиряющего», «среднего» между «крайними» элементами не нашлось действительной почвы, поскольку этот «средний элемент» не может дать с в о е г о решения вопроса и неизбежно оказывается игрушкой в руках реакции. «Спор так обострен, что мы не можем решить его», – говорит либерализм, на деле служа тем «обломкам социального строя», которые ныне решают его по-своему.
И этот вывод торопится оформить кн. Трубецкой, когда пишет: «Кто хочет благополучно пройти между Сциллой и Харибдой анархии и пугачевщины, быть независимым от обеих, тот должен временно быть обречен на политическое бездействие» .
Однако ни кн. Трубецкой, ни г. Милюков, ни г. Маклаков не «бездействуют». Наоборот, они действуют, и действуют потому, что твердо уверены, что создадутся условия, когда они приобретут реальную силу. Кн. Трубецкой, от которого простая логика требовала объяснения самого факта написания им статьи, поясняет достаточно рельефно те условия, когда либерализм обретет «реальную силу». Эти условия будут созданы, современный спор будет кончен. Как кончен?.. – Кончен победой современной правительственной программы. Когда будет создан «новый тип экономически независимого крестьянина-собственника, – пишет кн. Трубецкой, – создастся и недостающий теперь социальный базис для русского либерализма и непосильная настоящему задача будет решена». Аграрная программа правительства, выдвинутая против «взглядов» и «ожиданий» демократии, должна предварительно осуществиться для того, чтобы либерализм получил в России самостоятельное значение.
Этот вывод из анализа современного положения тоже чрезвычайно ценен. Он вскрывает действительные условия приобретения либерализмом силы и влияния. Он, во-вторых, указывает действительный путь либерализма к приобретению этого влияния. Перестройка России должна быть закончена руками одного из «крайних течений», – тогда либерализм придет в действие. До тех пор его задача – в помощи тому делу, которое несет ему жизнь и обещает блестящую будущность, т. е. в помощи осуществлению правительственной программы.
Не станем исследовать, действительно ли победа земельного закона Столыпина сулит такие блестящие перспективы русскому либерализму. Запомним одно – ему по дороге с авторами этого закона, и его надежды – в победе их над народными стихиями.