Беспощадная история как будто ждала перевала Государственной Думы во вторую половину срока ее существования, чтобы сразу сорвать все покровы «обновленного строя» и показать тот действительный реальный путь, которым идет контрреволюция. За одну сессию Дума должна была проглотить два государственных переворота, два «клятвопреступления», в дополнение к тому государственному перевороту 3 июня, которым живет вся система.

Однако и нарушение основных законов и разгром финляндской конституции были лишь наиболее яркими показателями неизбежного пути контрреволюции, и когда Столыпин и октябрист Шубинский очень логично, но не очень дипломатично свели вопрос о законе к вопросу о «хозяине» армии, когда тот же Столыпин вопрос о земстве в западных губерниях предлагал рассматривать с точки зрения поведения населения этих губерний в 1905 —1906 гг., когда фон Анреп рекомендовал в финляндском вопросе «не стесняться» «правом» и не искать «юридических норм», все это лишь вскрывало, что атмосфера постоянного и непрерывного нарушения ею же созданных и формулированных «норм» есть необходимая атмосфера дальнейшего существования русской монархии. Профессор Вязигин, «знаток конституционного права» по рекомендации доктора Дубровина, сказал не больше того, что говорят Столыпин, фон Анреп, Аьвов, когда провозгласил основным законом Российской империи «имманентное право Верховной власти на государственный переворот». «Сова Минервы вылетает по ночам», и катастрофическая теория монархизма отнюдь не является игрой ума правого профессора, но лишь систематизирует практику монархии эпохи, сменившей решительный революционный натиск, практику, развивающуюся столь лихорадочным темпом, что за ней не успевают угоняться даже князья Мещерские и Шараповы, эти самодержавщики «старой манеры».

Столкновение «катастрофической теории» Меньшикова и Вязигина с патриархально-холопской теорией кн. Мещерского, столкновение Шарапова с гр. Бобринским, столкновение реакционеров «старой» и «новой» манеры, особенно рельефно сказавшееся в Государственном Совете при обсуждении земельных законов, служат лишь показателями того факта, что катастрофическая практика отнюдь не является для пореволюционной монархии путем к реставрации политического и экономического уклада России конца XIX столетия. Наоборот. Тот строй отношений, которым питалась монархия дореволюционной эпохи, утерян бесповоротно, и смысл новых государственных «катастроф» заключается не в попытке реставрировать эти отношения, а в попытках монархии приспособить к своим интересам неизбежное развитие новых социальных отношений. Эту основную черту системы 3 июня – обращение развивающихся и развиваемых буржуазных отношений пореволюционной России в пользу аграриев – Гос. Дума иллюстрировала каждым своим законопроектом, найдя, наконец, для этой задачи окончательную форму в национализме. Именно политика национализма должна была стать новейшей формой контрреволюции, поскольку национализм Меньшиковых и Крупенских есть воплощение эксплуатации капиталистического развития в интересах дворян-крепостников.

Уже при обсуждении законопроекта «о неприкосновенности» октябризм оказался перед лицом самого недвусмысленного отказа крепостников от умаления своих прав в той гражданской войне, с точки зрения которой последние доказывали недопустимость для России какого бы то ни было habeas corpus act’a[208]. Даже не попытавшись противопоставить этой точке зрения свою, октябризм выступил с оправдывающимися перед Марковым речами и… похоронил неприятный вопрос. Еще в худшее положение попал октябризм со своим любимым детищем: местным судом. Крепостничество в низшем суде с его обычными чертами – сословным характером, судебной чересполосицей, неопределенностью подсудности, отсутствием норм и господством «обычая», давно превращенного дифференцией деревни в орудие кулацкого капитала, наконец, полной зависимостью от полицейской власти – сумело мобилизовать в свою защиту все силы русского дворянства. И правые помещики могли разыграть свои симфонии в защиту сословного обособления и полицейской власти помещика-судьи на фоне протеста «деревни» против нарушения городом ее устоев. Этот именно характер протеста недурно выразил г. Павлович, высказавшийся против «загоняния крестьян и помещиков в рай дубиной». И октябризм в ответ на этот протест крепостничества против буржуазного «рая» октябристской реформы сделал все, чтобы буржуазный рай, в который не хочет идти Совет Объединенного Дворянства, постановивший сохранение волостных судов, обратить в оранжерею для процветания дворянской власти. Поэтому, уничтожая волостные суды и вводя для деревни общие нормы права, октябристский законопроект предоставлял назначение судей для крестьян сплошь помещичьим земствам и требовал от судьи имущественного ценза, равного земскому. Надо еще заметить в оправдание октябристов, уничтоживших все же волостные суды, что те нормы, которые идут по их закону на смену «обычаю» сословно-крестьянского суда, есть не что иное, как X том «Свода законов», построенный целиком на помещичье-классовых интересах.

Реформа местного суда – типичный образчик октябристского строительства новой России, сводящегося к насильственной ломке быта деревни дворянско-чиновничьими средствами и передающего все плоды «реформы» в руки аграриев.

Но, выполняя эту работу, октябристы сами подготовили передачу ее в руки Балашовых и Крупенских; Всероссийский Национальный Союз только учел объективный характер политической позиции, занятой буржуазной контрреволюцией, указав ей ее настоящее место – на запятках контрреволюции крепостнической[209].

Это – естественный момент в процессе распределения сил в системе 3 июня.

Для русской буржуазии в ее обоих оттенках – октябристском и кадетском – империализм был той системой политики, которая должна была обеспечить за ней безболезненно достигаемое господство над крепостническим дворянством и всесильной бюрократией. Опираясь на Думу и биржу, буржуазия мечтала в процессе империалистической политики незаметно и без политических «оказательств» обновить политический строй и подчинить себе своих союзников. Империалистическая политика, удовлетворяя аппетиты сильной монархической власти и оскудевшего, но патриотического дворянства, призвана была в то же время свести их роль до роли подсобного орудия незаметно идущей к власти буржуазии. В панславизме эта политика нашла форму, достаточно широкую, чтобы утилизировать всю идейную реакцию либерализма и некоторых мелкобуржуазных элементов против господства революционных идей в русском обществе 1905 —1906 гг., и достаточно определенную, чтобы обратить эту реакцию на укрепление романовской монархии.

Но октябристско-кадетский империализм рассчитывал без хозяина. Он хотел сделать исходным пунктом Великой России поражение революции и очень скоро – на Балканах и на Дальнем Востоке – познал всю глубину бессилия, в которое повергло это поражение Российское государство. А продолжающаяся экономическая депрессия показала ему, как мало победа над рабочими и достигнутое с напряжением всех сил сохранение за помещиками их земель может служить основой для развития производительных сил страны.

В подвалах Государственного банка, – когда Коковцев демонстрировал французской бирже бессилие своего «бездефицитного» бюджета, – в тайниках дипломатических канцелярий, – когда Извольский оформлял, заключая русско-японское соглашение, отступление России на Дальнем Востоке, – на торжественных заседаниях славянского съезда в Софии, – когда Гучковым и Бобринским пришлось демонстрировать бессилие панславистской авантюры на Ближнем Востоке, – октябристско-кадетскому империализму был подписан смертный приговор.

Империализм лопнул – и как форма, в которой должно было произойти приспособление старой политической надстройки к новым социальным отношениям, и как способ найти внешние рынки для русской промышленности, и, наконец, как формула идейной реакции. Империализм, выросший на почве политического бессилия буржуазии внутри государства, самым крушением своим показал ее полную неспособность преодолеть тот тупик, в который загнана Россия победой контрреволюции.

Тем самым дело «спасения отечества» передавалось из рук октябристов в другие руки. Если не спас буржуазный империализм, то не спасет ли национализм?

Империализм, работающий на капитал, выдвигающий последний на первые роли, заставляющий силы старого режима подчиняться его указке, и национализм, эксплуатирующий силы государства для поддержания экономически бесплодных групп населения, отдающий этим последним на кормление те группы, которые являются воплощением хозяйственного развития, – оба являются в современной России попытками контрреволюционных классов устроить свое благополучие на основе поражения демократии. Но в то время, когда первый воплощает тенденции групп буржуазных, второй выражает и аппетиты и паразитизм групп крепостнических. Отношение ко всему государству в целом и в каждой продвинувшейся вперед в хозяйственном отношении области в частности с точки зрения вотчины, предоставленной в кормление верным царским холопам, – таков неизбежный конец русской контрреволюции, обрекающий торгово-промышленную буржуазию на подчиненную роль в контрреволюционном блоке. Способна ли наша буржуазия противопоставить этой логике контрреволюции хотя бы минимум политико-экономических требований буржуазного развития ?

Жажда обрести в торгово-промышленной буржуазии застрельщика демократического движения настолько сильна среди оппортунистов – социал-демократов, что некоторые из последних поспешили к ней на помощь со своими формулировками ее программы действий. «Наша заря» (кн. IV, ст. Ф. Дана «Обманутые обманщики») и взяла на себя труд предложить вниманию этой буржуазии кадетскую программу и обратиться к «демократии» с указаниями на те опасности «самостоятельного выступления», которые кроются в склонности последней к «бестактности» относительно буржуазии.

К сожалению, вряд ли попытка «Нашей зари» выступить перед лицом торгово-промышленной буржуазии с программой, конкурирующей с тучковской, может быть принята всерьез. Между программой «Нашей зари» (широкая аграрная реформа, рабочее законодательство, борьба за власть с крепостниками) и программой Гучкова (уступка руководящей роли в контрреволюционном блоке аграриям из Национального Союза, завоевание Финляндии, отступление перед натиском бюрократии) выбор сделан в совершенно недвусмысленной форме.

Поведение октябристов во время обсуждения бюджета, закончившаяся крахом попытка октябристов удержать за собой руководящую роль в Думе, отправив на председательское место, иначе говоря, в царские передние, своего лидера, санкционирование нарушения основных законов, роль, сыгранная октябристами при проведении «польского» и «финляндского» законопроектов, свирепо-алчное отношение к рабочему законодательству – все это свидетельствует лишь об одном: что для организованной торгово-промышленной буржуазии не существует выбора между политикой поддержки столыпинского правительства и политикой борьбы с крепостничеством. Торгово-промышленная буржуазия ради того, чтобы охранитъ здание 3 июня от демократии, готова принять в нем роль лакеев Столыпина и Национального Союза, – вот этот ответ, который она дала на увещания Ф. Дана. «Новое время», которому во время этой бурной сессии неоднократно пришлось выступать с ультиматумами по отношению к октябристам, могло смело сказать, подводя итоги сессии, что «октябристы экзамен выдержали». И с другой стороны – кадеты, открыто выступившие в третью сессию с лозунгом «систематической поддержки» октябризма, должны были закончить сессию меланхолическим признанием, что кадетская «невинность» была соблюдена – поскольку, конечно, она еще соблюдена – лишь потому, что ей не удалось соблазнить октябризма, «охваченного горячей страстью к правым» (см. «Отчет думской фракции к.-д. за третью сессию»).

Конечно, переход октябризма от роли руководящей партии к положению партии, ежедневно держащей экзамен на «государственность», крах империалистических замыслов, черная действительность лакейской роли при аграриях, крушение сладкой мечты Маклаковых, Струве и Изгоевых о том, что октябризм-то поставит контрреволюцию на буржуазные рельсы, – все это не могло не сказаться и кризисом в рядах самой октябристской партии и взрывом отчаяния в рядах кадетов и прогрессистов. Однако характернее того, что от октябристов по ряду вопросов отделилось несколько человек, не пожелавших пачкаться ролью лакеев разбойничьих и воровских шаек, устремившихся на Финляндию или опасающихся, что придет и их час испытать на себе «пробуждение русского национального чувства», характернее этого то, что при первом же выступлении группа отколовшихся Хомякова и Годнева оказалась совершенно бессильной противопоставить октябризму сегодняшнего дня что-либо иное, чем октябризм вчерашнего и позавчерашнего дня.

С другой стороны, для кадетизма, столь деятельно во всех областях поддерживавшего октябризм, крушение его надежд на октябристские пути, обозначает не усиление его демократических элементов, не победу «непримиримой» тактики, не повышение оппозиционной энергии, а скорее полную беспомощность и полное отсутствие почвы, маразм отчаяния и бездорожья.

Контрреволюционный либерализм, поставивший своим заветом не выходить за пределы закона 3 июня, не искать вне столыпинской легальности орудий борьбы, отрезал себя от демократии настолько решительно, что ему остается лишь качаться между «примирением с государственностью» и «отзовизмом» отчаяния[210]. И его реакция на новые шаги контрреволюции, его метания перед лицом жестокой действительности, метания от буффонад г. Струве к «отзовизму» г. Изгоева, от призывающей «правое министерство» «Речи» к широким перспективам империалистической политики г. Милюкова – все это свидетельствует лишь об одном: о том, что для буржуазного либерализма и кадетского типа приемлемы все пути, кроме пути апелляции к народу, всякая тактика, кроме тактики систематического отстаивания интересов демократии, всякие «расчеты», кроме расчета на организацию народных сил. Ведь «чудеса» массового движения, по компетентному разъяснению кадетской конференции, «не в нашей власти и не могут входить в расчеты большой, открыто действующей политической партии, рассчитывающей на легальную организованную деятельность»… в границах, устанавливаемых следующими друг за другом государственными переворотами г. Столыпина…

Не может быть сомнения в том, что переход руководящей роли в системе 3 июня в руки аграриев-националистов, крах октябризма, крушение кадетских мечтаний о Столыпине, мирно вводящем Россию в рай буржуазного и конституционного процветания, отражают лишь общую неустойчивость положения и в свою очередь ослабляют всю систему и весь контрреволюционный блок в целом. Националистической контрреволюции суждено окончательно оголить то, что хотела бы прикрыть контрреволюция империалистическая, вскрыть противоречие между политической системой и потребностями страны в гораздо более резкой форме, концентрировать вокруг себя недовольство в размерах гораздо более широких, чем это могла бы сделать какая-либо другая форма контрреволюции. Эта фаза контрреволюции передает, наконец, ее судьбы в руки тех ее элементов, для которых нет других методов разрешения общественных вопросов, кроме их обострения. Теория и практика государственных переворотов сверху не может не найти себе предела в попытках низов использовать в своих интересах «катастрофическую» теорию общественного развития. Противоречия обостряются, положение становится революционнее…

* * *

Внутренняя борьба контрреволюционных сил, победа – под националистическим флагом – аграрно-бюрократических элементов над промышленно-буржуазными, расстройство рядов последних, обострение противоречий, рост недовольства – вот та обстановка, в которой приходится работать нашей думской фракции. Политическое положение навязывало ей роль единственного выразителя демократических стремлений той народной массы, что 3 июня оставлена за пределами российской государственности. Уметь сочетать эту важную задачу с требованиями классовой политики пролетариата, показать всей стране, что пролетарская борьба есть и остается единственной формой наиболее решительной борьбы против контрреволюции, душащей всю страну, отстаивая каждое завоевание пролетариата, как опору его дальнейшего развития, показать, что в этой форме отстаиваются и интересы всей демократии, поднять последнюю до понимания классовых основ гражданской войны контрреволюции, на каждом шагу и каждому акту контрреволюции учить противопоставлять не «борьбу за легальность», а поднимать борьбу до уровня революционной борьбы – таковы были задачи, которые должна была разрешить думская фракция.

Сочетать верность социалистическим целям пролетарской борьбы и классовой тактике с отстаиванием интересов демократии – задача сложная, но тем более благодарная и настоятельная, что только на этом пути социал-демократия может удержать за собой ту гегемонию, которая одинаково важна и необходима и для пролетариата и для победоносности демократического движения.

В дальнейшем, по мере обострения положений, ей придется все более и более выполнять эту роль представителя широких демократических масс, достигая этого не принижением своих лозунгов, не затушевыванием своей классовой политики, не бесплодными попытками «согласования» своих действий с действиями оппозиции, не «поддержкой» последней, а, наоборот, резким заявлением непримиримости позиции пролетариата, беспощадным разоблачением классовых основ крепостнических и буржуазных партий непреклонной верностью заветам 1905 г. Только при этих условиях все противоречия современного положения, все трения в контрреволюционном блоке, вся беспомощность либерализма будут учтены в пользу революционного воспитания масс, будут использованы как исходные пункты для непрерывного расширения потока растущего недовольства. И именно этот метод действий, этот характер выступлений, гибко сочетающий нападение на контрреволюцию за нарушение основных законов[211] с заявлением своих республиканских стремлений и отстаиванием и пропагандой права народных масс на государственный переворот, а в интернациональной солидарности рабочих масс черпающий силу для самой определенной защиты национальных прав угнетенных национальностей, и атеизм, обращающийся на горячую защиту прав всех религиозно-угнетенных, – этот характер выступлений социал-демократии уже делает из нашей социал-демократической парламентской фракции ту думскую фракцию, в которой приучаются видеть свою естественную представительницу все угнетенные контрреволюцией группы, которым ненависть к социал-демократии не диктуется их классовыми интересами.

Но обострение положения не только к думской фракции предъявляет повышенные требования и не для нее только расширяет сферу и возможность работы. Это относится ко всей партии в целом. Да и работа думской фракции плодотворна только тогда, когда она целиком утилизируется партией. Только упрочив свою нелегальную организацию в первую голову, только комбинируя легальные и нелегальные выступления, думскую и внедумскую деятельность, может нелегальная РСДРП использовать современное политическое положение для максимального, при данных условиях, увеличения пролетарской мощи и удельного веса пролетарской партии.

Усиленное строительство партии, повышение ее политической активности – вот что в первую голову диктуется положением.

Только выполняя эту задачу, пролетариат сыграет решительную роль в разрушении системы 3 июня, а следовательно, извлечет из этого разрушения всю ту сумму пользы в своих классовых интересах, которую распад этой системы способен дать.