Жизненным нервом русской либеральной политики была добродетельная и, поистине, мещанская надежда на то, что между диктатурой революции и диктатурой контрреволюции можно найти средний путь.

Его исторической задачей в революционную эпоху было поэтому расчищение – под знаменем «ни революции, ни реакции» – пути для контрреволюции. Его тайной надеждой было то, что успешное подавление восстания пролетариата и крестьянства лишь расчистит место для нормально действующего буржуазного порядка.

Чем более, однако, выясняется социальная природа контрреволюции, тем явственнее отмирает эта надежда, тем безотраднее становится положение русского буржуазного либерализма.

Умирают у всех на глазах «бессмысленные мечтания» русской буржуазии установить свое политическое господство, пользуясь равномерной слабостью революции и реакции, слабостью народа и слабостью старой власти.

Этот момент крушения основных предпосылок буржуазного конституционализма живее всего отражается в сознании тех его элементов, которые, помещаясь между двумя крупнейшими буржуазными партиями, кадетами и октябристами, являются более чувствительными барометрами политической погоды.

Контрреволюция обманула надежды буржуазии – вот что сквозит ныне из-за каждого шага практического ли политика, «вольного» или публициста буржуазии.

Контрреволюция обещала ему спокойствие – и способна лишь породить смуту, обещала развитие производительных сил – и усугубила затяжной кризис, обещала «национальное» могущество и иностранные рынки – принесла заявление о военном бессилии и дипломатическую Цусиму Боснии и Герцеговины.

Нет, буржуа окончательно недоволен российской контрреволюцией.

«Правительство могло многое сделать после неудачи революции; но сделать это вовремя оно не сумело» – в этих словах видного кадетского парламентария разгадка причины недовольства.

Контрреволюция не сумела воспользоваться неудачами революции. Что значит это признание г. Маклакова? На это отвечает политический соратник г. Маклакова кн. Е. Трубецкой: «Ужас нашего положения заключается именно в том, что весь наш внутренний порядок держится исключительно страхом». Именно так. Ужас современного положения России для буржуа заключается в неустойчивости контрреволюции.

Буржуа в борьбе с революцией призывал и поддержал контрреволюцию и теперь, очутившись с нею глаз на глаз, с ужасом убеждается, что вызванный им призрак несет с собой не успокоение, не гарантию от революции, а обострение положения. Послушаем, однако, в чем обвиняет буржуа русскую контрреволюцию. Он задает ей ядовитейшие вопросы: «что предпринимается правительством Столыпина, чтоб заинтересовать многочисленнейший класс общества (пролетариат) в спокойном и мирном развитии государства (читай: подчинении эксплуатации) ? Что предпринято для того, чтобы сделать инородцев сторонниками русского государственного единства (читай: насилия)?»…

После трехлетнего почти господства голого штыка буржуа вдруг узрел, что на одном штыке нельзя построить нормального буржуазного общества. После трех лет лихой штыковой работы буржуа усомнился в том, чтобы эта работа гарантировала бы внутреннее спокойствие и неприкосновенность его рынков. Он так же трепещет перед врагами внутренними, как и перед врагами внешними. «Что будут делать, в случае иностранного нашествия, широкие демократические слои великорусского племени. Сплотятся ли они вокруг правительства или будут основывать читинские, новороссийские и иные республики…

На что может в такую минуту рассчитывать правительство? Помимо инородцев, будет ли оно иметь за себя русских крестьян, рабочих и большинство горожан. Что будут делать товарищи?»

И трясущийся от страха перед крестьянами и рабочими буржуа начинает пророчествовать: «Что достигается в области внутренней политики? Ничего, кроме постепенного подготовления грядущей анархии, той смуты недалекого будущего, по сравнению с которой бледнеет даже Смутное время. Наш государственный механизм – хрупкий сосуд. Никогда мы не были ближе к гибели, чем теперь». У защитников порядка и собственности хорошее чутье[205]. Что же, однако, в русской контрреволюции так напугало русского буржуа, что он стал пугать контрреволюцию крестьянами и рабочими и смутным временем.

Это – старая, как политическая история европейской буржуазии, и вечно новая история. Буржуа, «пассивно сопротивлявшийся», или, точнее, содействовавший подавлению революции, в надеждах воздвигнуть на развалинах демократии свою власть, неожиданно убедился, что это подготовлявшееся им для себя местечко занял черносотенный помещик. Он ждал контрреволюции буржуазной, получил контрреволюцию феодальную, готовил диктатуру буржуазии и чистогана, получил диктатуру помещика и петли.

И считает теперь себя вправе на весь мир кричать о своих обманутых надеждах.

Беда буржуазной реакции, оказавшейся неожиданно в удавочных объятиях помещичьей контрреволюции, способствовала ее прозрению, и ныне буржуазно-реакционные публицисты недурно рисуют современное положение и правильно размышляют о корнях контрреволюции.

Послушаем того же кн. Е. Трубецкого.

«Нынешний абсолютизм носит резко выраженный классовый и притом антидемократический характер. Нынешнее правительство пустило корни в земле, точнее говоря – в землевладении; оно объединилось на общественной реакции и стало ее орудием. Нужно ли  доказывать, что в нынешнем реакционном направлении нашей политики сказывается по преимуществу царство испуганного и озлобленного помещика. Ошибка П.А. Столыпина заключается в явном преувеличении значения помещика. Он не замечает, что его политическая программа ограничивается пределами… скромного помещичьего горизонта… Не ясно ли, что нынешняя система – продукт общественной жизни, отражение современной классовой борьбы».

Удивительные успехи делает в сознании реакционных буржуа, поставленных перед лицом «озлобленного» помещика, «классовая» точка зрения. И надо сказать, что они много яснее понимают положение, чем те доктринеры либерализма, для которых реакция есть злая воля и неспособность к усвоению «основных начал конституционной науки».

Насколько правильнее и жизненнее этих доктринеров описывает действительность тот же публицист. «Правительство во всех отношениях достойное детище русской революции: от нее оно унаследовало дух классовой исключительности и ненависти; оно мерит русскую демократию той же мерой, которой демократия мерила землевладельцев. Прежде били помещиков; теперь, наоборот, берут реванш помещики. В свое время левые бросали бомбы, чтоб их не вешали, теперь правое правительство задалось целью повесить всех тех, кто может бросать бомбы. Противники стоят на общей почве»… В том-то и дело, господа либеральные примирители народа с властью[206].

Реакционный буржуа, которому феодальная реакция не кажется достаточной гарантией от врагов внутренних и внешних, сказал почти все: он побоялся назвать лишь то, на что сам указал пальцем. Гражданская война помещичьей контрреволюции, диктатура военщины – вот что увидел, наконец, буржуа за парадным подъездом 3 июня.

В чем же спасение?.. Пять быстрых лет показали, что нельзя в современной России найти среднего пути между диктатурой революции и диктатурой контрреволюции. Бессмысленными мечтаниями оказались надежды на то, что разбитая демократия может оказаться подножием немедленного буржуазного господства.

Но было бы страшнейшей ошибкой думать, что разбитые надежды на контрреволюцию толкнут буржуазию к демократии, что она опять попытается опереться на народ. Она больше боится низов, чем верхов, и, во всяком случае, предпочитает получить свой «честный» кусок хлеба из рук контрреволюции, чем из рук революции.

Из краха своих мечтаний и надежд буржуазный либерализм вынес урок не в смысле усиления своего демократизма, а в смысле окончательной ликвидации всякого демократизма. «Наша задача примирить с государственностью (читай: с властью самодержавных помещиков и полицейских) тех, кто поневоле видел в ней одно зло; если в революционную пору эта линия не всегда соблюдалась, если мы знаем за собой не мало ошибок, то неестественно было бы их повторять», – пишет г. Маклаков. Кадетская партия сама виновата в том, «что помещики и чиновники поняли, что на кадетов им надеяться нечего», она недостаточно защищала помещиков и чиновников против «массового деспотизма» – заявляет Е. Трубецкой. «Кадеты доказали, что если есть у нас сила, которая могла бы… вести борьбу с революционными настроениями в демократической среде, так это только кадеты. Им следовало бы объединить все действительно конституционные элементы, отрицающие в данное время революционные пути. Октябристы и кадеты должны заключить честный и лояльный союз на определенной программе-минимум, отбросив спорные вопросы», т. е. отбросив то, что еще в идее отличает конституционно-демократическую партию от партии явной реакции, требует в «Русской мысли», издающейся под редакцией членов ЦК кадетов, их постоянный сотрудник г. Изгоев.

Параллельно разгулу помещичьей диктатуры и росту трепета буржуа перед «смутой недалекого будущего» идет не мобилизация буржуазии, не усиление ее позиции, а ликвидация всего того в буржуазных партиях, что делает их еще неприемлемыми для г. Столыпина.

На взгляд буржуа, наша контрреволюция слишком помещичья, недостаточно буржуазна, но он не знает другого пути своего спасения, кроме службы той же помещичьей контрреволюции.

Недовольный «системой управления» озлобленного помещика, трепещущий «разжигаемой» этой системой «классовой ненависти», буржуа старается успокоить себя социальным содержанием реакции.

«В качестве акушера мелкой личной собственности П.А. Столыпин именно своей аграрной программой является могильщиком старопомещичьей России», – успокаивает мудрец к.-д. партии г. Струве побеспокоенных феодальной реакцией буржуа.

«Как же нам не радоваться, когда лет через двадцать миллионы хуторян-землевладельцев загудят в унисон с П.А. Столыпиным: «Я сам помещик». Это будет достойный ответ врагам внутренним – социалистам», – поддерживает его кн. Трубецкой. И чтоб окончательно привязать буржуазию к победоносной колеснице торжествующего помещика, г. Струве спешит отвлечь его от мрачных картин сегодняшней гражданской войны к блестящим перспективам третьего десятилетия, к тому времени, когда «миллионы хуторян» будут фактом, а не мечтой только.

«Думать, – пишет он, – что столыпинская аграрная политика может объективно служить основой для поддержания ублюдочной политической формы конституционного самодержавия, значит не понимать условий исторического развития народов». Иначе говоря, вся политическая мудрость буржуазии сводится к тому, что сами же результаты контрреволюции автоматически изменят ее политическую форму, что мало-помалу Столыпин научится быть Бисмарком и что только на службе помещичьей контрреволюции буржуазия может завоевать право на частичку власти.

Рецепт естественный и неизбежный для контрреволюционной буржуазии, – она не может и не хочет порвать с помещиком, – и только один пункт вызывает ее сомнения, одно беспокоит ее, одно заставляет ее ворчать на своих руководителей.

«Не накопилось ли снова столько озлобления, столько горечи, столько разочарования, что единственным делом, способным увлекать, находить отклик в умах, станет исключительно противодействие всем начинаниям власти. Не станет ли скоро мысль о мирном исходе неуважением к здравому смыслу и урокам истории», – с тоской спрашивает г. Маклаков.

«Что будут делать «товарищи», покуда мы на действительной службе у контрреволюции будем пододвигаться к власти», – беспокоится кн. Трубецкой.

Шеф жандармов, ген. Курлов отослал интересующихся вопросом о том, что будут делать жандармы при второй революции, к с.-д. депутату, тов. Гегечкори; мы можем отослать интересующихся вопросом, что будут делать «товарищи», к ген. Курлову и его шефу Столыпину.

Или диктатура революционной демократии, или диктатура контрреволюционного помещика, у которого десятилетиями выторговывается буржуазией уступочка за уступочкой, – вот что должна была признать русская буржуазия. Это свидетельство о бедности, выданное ее политическому прошлому и настоящему ею же самой.

Одно мы можем посоветовать русской контрреволюционной буржуазии: во-первых, торопиться, во-вторых, не хныкать.

Ибо, предрекая «смуту недалекого будущего, по сравнению с которой бледнеет даже Смутное время», смешно и бесплодно ворчать на г. Столыпина за его откровенное признание, что он «не знает никаких конституционных способов покончить с революцией».

Точно так же не знает и пролетариат никаких «конституционных» способов покончить с помещичьей контрреволюцией.