На арене 3-й Думы, на городских выборах (недавнее обновление состава городских дум) и особенно на страницах октябристской и правой печати начинает как будто принимать конкретные очертания столкновение правящих сейчас групп. Для русских марксистов в этом столкновении нет ничего нового или тем паче неожиданного. Наличность двух струй в русской контрреволюции не могла остаться тайной для тех, то не склонен был относить поражение первой революции за счет исключительно правительственных репрессий и кому мешал усвоить эту упрощенную точку зрения либералов и террористов марксистский метод анализа общественных отношений. Для политиков-марксистов контрреволюция давала лишь дополнительную характеристику различных общественных групп, как они сложились в революции.
Ни блок крепостников-помещиков и промышленной буржуазии не мог ни в малой степени поколебать нашего взгляда на несомненно буржуазный характер российской революции, ни трения между контрагентами, которые выражаются в том, что промышленная буржуазия как будто пытается оказать сопротивление наступлению «правых», не может изменить нашего представления о контрреволюционной роли этой буржуазии в русской буржуазной революции.
Но вместе с тем в известных слоях социал-демократии, наиболее поддавшейся расслабляющей атмосфере контрреволюции и общественного упадка, конкретный анализ общественных отношений уступает место голой схематизации. На этой почве в нашей среде начинает опять обнаруживать жизнь тот «иллюзионизм», о котором писал К. Каутский в № 8 «Социал-демократа». Схема: буржуазная революция под буржуазным флагом приведена опять в действие и во имя этой схемы трения правых и октябристов под пером социал-демократических иллюзионистов грозят покрыть для них всю сложность современных отношений[202].
Что в основе русской революции лежит противоречие буржуазного общества и крепостничества, что предварительное признание этой истины есть единственный ключ к построению действительно революционной тактики – этой истине ровно столько же лет, сколько русской социал-демократии. И открыть ее в 1909 г. специально по поводу некоторого подобия перегруппировок в некотором подобии парламента отнюдь не значит еще проявить образец политической проницательности и политического реализма.
И действительно, русские социал-демократы могут свободно предоставить «Слову» быть в 1909 г. пророком этой истины. Истина о несовместимости крепостничества и буржуазного хозяйства, аляповато перелицованная в доктрину о призвании русских промышленников к делу строительства новой России, может быть для идеологов национальной промышленности крупным теоретическим завоеванием и может казаться «Слову» совершенно достаточным идейным знаменем, с которым можно пуститься в русское политическое море.
Перевертывание на все лады той же истины в более демократической ее формулировке на страницах левых газет и в политических обзорах ежемесячников типа «Современного мира», с другой стороны, играет для последних роль той тихой, идейной гавани, куда причалила потрепанная революционными бурями мысль демократической и рабочелюбивой интеллигенции. В эпоху пониженной политической активности в этой мысли об автоматическом столкновении буржуазных и крепостнических элементов она нашла желанную сень, под которой спряталось и сознание собственного бессилия и робкая надежда на лучшие времена.
Так в современной обстановке всяческое эксплуатирование истины о неизбежном столкновении октябризма и феодалов стало для одних признаком прогрессирующего политического самосознания, для других средством затенить собственную разочарованность и бессилие собственной мысли возвести в ранг «объективного разума истории» (см. «Голос социал-демократа», № 13, стр. 7).
Революционная социал-демократия не может ограничиться констатированием этого основного противоречия всей русской жизни за последние полвека. Именно потому, что признание этого противоречия является ключом к пониманию всей жизни России начиная с 60-х годов, что это противоречие лежит в основе предреволюционной и революционной эпохи в такой же мере, как и эпохи контрреволюции, – признание его легко превращается в шаблон. Этот шаблон, примененный более или менее искусно к любой эпохе, всегда оправдывает себя. То же случилось и с «полевением». Первые же признаки его легко были отнесены к указанному противоречию: противоречие, никем не отрицаемое, не только в среде марксистов, но и в среде либералов, было этим «полевением» еще раз легко подтверждено, шаблон сам себя подтвердил… и осталось сделать лишь давно уже заготовленные шаблонные выводы: левеющая буржуазия – признак буржуазной революции, буржуазная революция немыслима без полевевшей и ставшей во главе ее буржуазии. Все благополучно…
Однако есть же что-либо новое в русской контрреволюции и во взаимоотношении ее сил, кроме этого шаблона, вдруг объявленного ради важности «разумом истории». Несомненно.
Нова, прежде всего, та арена, на которой происходит столкновение «барчуков» Марковых и «купцов» Гучковых. Резко выделены затем и те границы, в пределах которых развертывается столкновение. Своеобразны поэтому и те объективные результаты, которые могут вытечь из этого столкновения.
Послереволюционная атмосфера, отличительным признаком которой даже на поверхностный взгляд является неизбежное физическое истребление революционного человеческого материала, по существу, изменила процесс приспособления крепостнического и полицейского государства к современной форме хозяйственного развития общества. Быстрое приспособление после революции стало задачей дня, оформилось в резко очерченную и сознательно поставленную задачу, бросило старую власть на поиски за той общественной силой, которая именно как таковая, как класс или группа, помогла бы самодержавию справиться с этой задачей. Самодержавие нашло себе подобную опору во встречном течении из определенных слоев эксплуататорских классов. Переменились в непосредственной связи с пережитой революцией механизм приспособления, его методы и его размеры. Каждый шаг на пути к буржуазной монархии стал шагом контрреволюционным, рассчитанным на преодоление революции в ее корнях, и результатом и условием каждого такого шага становится, как отмечено, непосредственное физическое истребление населения.
При таком положении нельзя ограничиться повторением, что крепостническое государство роет себе могилу, само насаждая своих могильщиков – буржуазные отношения. До сих пор оно ничего не насадило, кроме злобы и ненависти. Этот результат попыток по-казацки лихо проделать процесс уравновешения «политики» и «экономики» констатируют все не чисто казацкие, все «деловые», «хозяйственные», участники похода. И максимум политического разумения этих элементов, максимум опыта, вынесенного ими из совместного похода, выражается в допускаемом ими утверждении, что казацкие методы, пожалуй, не способны привести к желательному решению вопросов. Было бы слишком смело сказать, что среди октябристских элементов политический опыт дошел уже до подобной высоты. Но нет никакого сомнения, что в основе того процесса, который переживает теперь октябризм, лежит его выросшее недоверие в благополучный исход «реформаторских» потуг нынешней власти. В октябристской и мирнообновленческой печати, в органах наших промышленных организаций изо дня в день повторяются жалобы на то, что реформа не выходит.
И действительно, самодержавие сделало со своей стороны все возможное, чтобы ясно продемонстрировать своему «хозяйственному» союзнику свою полную неспособность к созданию «нормальных» для буржуа условий эксплуатирования рабочих масс.
И вот октябристский орган выступает с жалобами на то, что закон 9 ноября способен лишь еще более сузить внутренний рынок. Гучков торжественно складывает всю вину за внешний «позор» на правительство, а октябристская фракция в целом объявляет борьбу не на жизнь, а на смерть «правым».
Так в рамках контрреволюционной системы развертывается соревнование двух политических групп за главенство.
Та острота, которую сейчас приобретает соревнование правых и левых и которая в целом ряде думских инцидентов, а особенно на страницах газет дошла до видимости прямого разрыва, та напряженность этой борьбы, которая громче всего заявляет о себе в октябристско-кадетских пророчествах об «урагане» в случае победы правых, показывает, до какой степени вырос в глазах этих групп вопрос о методах контрреволюции. И эта острота, и эта напряженность, и эти ссылки на возможный «ураган» народной бури ясно указуют, что с этим вопросом об успешности реформы сверху уже связался и объективно и в сознании действующих групп вопрос об их жизни и смерти. А это лишь знаменует, что сам успех поставлен жизнью под большой знак вопроса. И в этом-то факте – подкладка взаимного ожесточения и метания. В такой момент, когда первые результаты контрреволюционной «реформы» вызывают разочарование и недовольство в капиталистической среде, думские столкновения правых и левых легко могут явиться косвенным отражением общего неустойчивого положения контрреволюции. И легко можно видеть, что темп внутренней борьбы в контрреволюции отражает степень этой неустойчивости.
И этим именно состоянием шансов контрреволюции объясняется, почему пресловутое «полевение» руководящих кругов буржуазии почти целиком укладывается в борьбу за Столыпина, т. е. именно за одну из форм контрреволюционного настроения обновленной России. Необходима была вся та сила страха и ненависти к революции, которая внушена буржуазии 1905 – 1906 гг., чтобы всю свою борьбу за главенство связать со Столыпиным. Формула «Слова», которое заявило, что отставка Столыпина знаменовала бы полное крушение пути реформы сверху и этим выдвинула бы «народный ураган», как единственный оставшийся способ разрешения всех вопросов, – эта формула говорит именно о том, что буржуазия, стоящая перед народным ураганом, охотно отдается в плен правым, требует только, чтобы этот плен был прикрыт некоторым флером столыпинского «конституционализма».
Противоречивость положения, когда смутное недовольство результатами столыпинских реформ не может избавить октябристов от отстаивания той же линии Столыпина, отражает лишь тот объективный факт, что контрреволюционная буржуазия неизбежно становится рабом крепостнической и полицейско-самодержавной контрреволюции. И эта формула «либо Столыпин, либо революция» – формула, которая охватывает все содержание политической жизни последних недель, – для буржуазии обозначает отнюдь не левение, а сознательную попытку примирения со своим порабощенным крепостникам положением, ибо и для октябризма ясно, что Столыпин неизбежно, а не случайно связан правыми и раб правых. Это последнее настолько не тайна для октябристов, что сохранение Столыпина для них есть продолжение и закрепление того постоянного торга и соглашательства с правыми, которое составляет основу контрреволюционного блока. Несмотря на всю внешность разрыва, на всю фразеологию, сохранение этого блока есть очередная задача октябризма, и все «полевение» выражает лишь ту оборонительную позицию, которую заняли октябристы, как только правые попытались перейти в наступление против основ этого блока. Нет ничего более естественного, как то, что на удочку либеральной фразеологии октябризма моментально попался милюковский либерализм, уже успевший подсчитать количество голосов октябристско-кадетского центра; всего естественнее, что «Слово» сугубо подчеркивало возможность примирения «враждующих братьев» кадетизма и октябризма, но нет ничего более обязательного для социал-демократии, как реалистический учет того обстоятельства, что защита основ контрреволюционного блока есть действительная позиция «левеющей» буржуазии.
История контрреволюции так же, как история революции, ясно показала, что для русской буржуазии не мыслим другой путь к ее обетованному царству буржуазной монархии, кроме пути постепенного реформирования, более или менее медленного перерождения старых форм, перерождения, осуществляемого сверху и изнутри. А подобный путь есть путь порабощения буржуазного развития интересам Марковых и Пуришкевичей, порабощение октябристов «правым». Став на этот путь, необходимо дойти до Столыпина, ибо Столыпин – это только воплощение единственной реально возможной в России реформы сверху. Остальное, кроме революции, – утопия.
В этих пределах легко умещаются споры и соревнование правых и левых, но за эти пределы не может выйти не только октябристская, но и кадетская мысль. И это объективные границы «левения». Но в сейчас указанных границах – границах контрреволюционной реформы сверху – борьба, соревнование и конкуренция правых – крепостнических и «левых» – буржуазных элементов не только мыслима и допустима. Она неизбежна и составляет характернейший признак, объективное условие всякой реформы сверху. Не только исторические примеры, но мало-мальски внимательный анализ условий всякого постепенного приспособления старой власти к новым условиям существования общества показывает, что подобная борьба и рядом с этим лавирование старой власти между соперничающими элементами составляют «душу живу» подобного процесса. Построить поэтому непосредственную связь между внутренней борьбой различных элементов контрреволюции и нарастанием революционного кризиса, в первой увидеть необходимое условие второго – позволительно только тем, кто, вопреки всему, отрицает всякое приспособление патриархальной монархии к новым хозяйственным отношениям, кто характеристике и анализу этого процесса противопоставляет характеристику теперешнего самодержавия, как более крепостнического, чем оно было до революции.
И внимательное отношение к типу и характеру специально третьедумских столкновений легко подтверждает их характеристику, как столкновений, присущих процессу развертывания системы реформ сверху и очень далеко отстоящих от той плоскости, где идет процесс нарождения кризиса революционного. Действительно, кроме отмеченной уже выше роковой черты этих трений, заключающейся в том, что ареной служит стремление «левых» к сохранению сегодняшней, столыпинской формы контрреволюции, другим признаком этой борьбы является полное нежелание и полная объективная неспособность этих «левых» парализовать попытки правых какими-либо реальными мерами. «Высшая» политика, политика «сфер», закулисные интриги, в конце концов, на деле приспособление к правым (см. прения и голосования по бюджету народного просвещения, см. статьи в «Голосе Москвы», органе Гучкова и «левых» октябристов, с расписыванием своей роли в подавлении революции, голосования и расписывания, имевшие место в самый разгар борьбы с правыми) – вот единственные методы, находящиеся в руках «левеющих» союзников правых. Единственное реальное средство парализования правых, – доступное отчасти сознанию, но совершенно выведенное из пределов политической игры «левых», – разрушение того фундамента, экономического и политического, на котором вырастает роль «правых» помещиков, находится вне допустимых средств борьбы. И не только потому, что подобное разрушение обозначает революцию, – если бы действовал только этот мотив, можно было бы, при желании, «недопустимость», сейчас отмеченную, объяснить недостаточным еще развитием противоречий и видеть в этой «недопустимости» временную ограниченность, которая будет превзойдена развитием данной группы[203].
Нет, недопустимость действительной борьбы с аграрием диктуется «левеющему» октябризму объективными условиями другого порядка. Посягнуть на экономический и политический фундамент силы крепостников для октябризма обозначало бы подрубить собственные основы. Экономическое господство помещиков в деревне есть тот тормоз для развития чисто буржуазных отношений, который придает всему этому развитию наиболее выгодный для данного слоя буржуазии характер. Уничтожение этого тормоза обозначало бы не только уничтожение крепостнической кабалы, но и смену господства данной группы буржуазии другой, более развитой, более демократической. Так и в политической области радикальное уничтожение искусственно созданной силы и влияния Марковых и Пуришкевичей, «барчуков», повело бы за собой гибель тех политических форм, в которых возможно господство «купцов» Гучковых.
Вот эта-то связанность и переплетенность интересов перед лицом радикальной чистки, вызывая соревнования и трения, диктуют и те методы этой «борьбы», которые обозначают невозможность и неспособность к решительной борьбе. Здесь мы опять-таки у границ «левения».
Однако эта форма «борьбы», которая не позволяет видеть в ней исходной точки действительного столкновения сил старого и нового общества, не должна заслонять от нас той важной истины, что в этих пределах и на этой арене буржуазным группам суждена, – что дальше, то больше, – быть может, с перерывами и колебаниями, но в целом несомненная роль движущей силы всего процесса. В процессе контрреволюционной реформы сверху буржуазия, как класс, призвана сыграть доминирующую роль, в том, конечно, предположении, что этот процесс не будет прерван вмешательством крестьянско-пролетарской революции.
Важно подчеркнуть, что в этом отношении роль движущей силы ей действительно по плечу. Но и только. В постоянных трениях, столкновениях и компромиссах с крепостниками октябристско-кадетская буржуазия будет отвоевывать, опираясь на экономический процесс, у последних, определяющее значение в реформе сверху, но она не сможет выйти за пределы подобной реформы, неизбежно при таких условиях направленной против наиболее выгодного для масс типа развития буржуазных отношений. Если за эти пределы выйдет развитие общественной жизни, ей будет отрезана эта роль движущей силы; она должна будет перейти к другим классам. Не трудно установить теперь объективное значение той формулы, которая утверждает буржуазию как движущую силу предстоящего буржуазного образования. В силу выше развитых соображений утверждая подобную роль буржуазии, эта формула утверждает вместе с тем нереволюционный характер этого «преобразования», т. е. именно такой тип развития буржуазных отношений в России, когда это развитие будет порабощено интересам крепостников-помещиков. Роль движущей силы суждена русской буржуазии лишь в процессе медленного, мучительного для народных масс процесса приспособления старой власти к новым общественным отношениям. С другой стороны, в процессе подобного превращения патриархальной полицейщины в буржуазную монархию именно октябристско-кадетской буржуазии предстоит сыграть определяющую роль. И если бы России действительно предстоял этот именно путь, если бы он был возможен, мы имели бы реализацию указанной формулы. Возможность же этого пути в России минимальна. Мы видим, таким образом, что было бы величайшей ошибкой принимать столкновение «правых» и «левых» в контрреволюционном блоке за ту форму, из которой могут развиться столкновения революционные. Связанный с помещиком, поставленный под угрозу пролетарско-демократического движения, буржуа-октябрист не способен выбиться из-под своего порабощения черносотенцу-помещику.
И чтобы буржуазное развитие пошло без порабощения «курским зубрам» Марковым, нужно выступление другого буржуа, более сильного, более опирающегося на массы, выражающего чисто буржуазный путь развития, т. е. выступление крестьянства, русской мелкой буржуазии, объективно поставленной в революционные условия борьбы с политической и экономической властью крепостничества. Социал-демократия должна в этих условиях строго различать движущую силу склоки Пуришкевича и Гучкова, не способного на деле порвать с первым и лишь бессильно барахтающегося в объятиях Пуришкевича, и движущую силу революционного кризиса, действительной борьбы с крепостничеством.
Смешать эти две различные «движущие силы», объявить движущей силой буржуазию – это обозначало бы бессознательное подлаживание к октябризму. Из того, что есть объективные условия для буржуазного недовольства «засильем» правых, проводить для пролетариата тактическую директиву: «поддерживай буржуазию» – значило бы воспринять лозунг зависимости пролетариата от либералов. Нарастание трений между элементами контрреволюции, обострение недовольства в буржуазной среде обозначает наличность объективных условий неудачи и краха столыпинского и всяческого контрреволюционного реформаторства, обозначает, что массам надо разъяснить бессилие буржуазии и неспособность ее самой сделать свое историческое дело. Наша задача – превратить стихийное недовольство масс, крах реформаторства в исходную точку сознательной борьбы масс за революционный путь развития.
Перед задачей самовоспитания пролетариата к самостоятельной роли в предстоящей борьбе повторение голых фраз о противоречивости интересов крепостников и промышленников является, поистине, только благонамеренной либеральной жвачкой.