Русская пресса наполнена разговорами о «полевении» буржуазии, о недовольстве промышленности, о капитале, пошедшем на выучку к либеральной науке. Характернее всего в этих толках то, что при наличности громадной, сравнительно, литературы, созданной в несколько недель вопросом о «левении» буржуазии, приходится констатировать почти полное отсутствие каких бы то ни было фактов в области политического движения нашей буржуазии. И это противоречие невольно вызывает мысль о том, что вся эта газетная и журнальная литература и политика скорее выражает желание узреть, наконец, левеющую буржуазию, чем отражает какие-либо объективные изменения в ее политической линии.
Максимум, что можно сейчас констатировать, это тот факт, что, видимо, наступает похмелье, которым нашему капиталу придется расплачиваться за недавние розовые иллюзии быстрого «возрождения» России на костях задавленной революции. Еще очень недавно это «возрождение» казалось почти равным подавлению революции. Двухгодичной практики оказалось достаточно, чтобы убедиться, что у «возрождения» имеется другая сторона, и перед этой-то стороной – перед объективными задачами исторического развития России – русская буржуазия третьедумского периода оказалась в трагикомической позе того мудреца и смельчака, что умер с голоду между двумя стогами сена. Этому Буриданову ослу уподобляется наша буржуазия и тем, что ее позиция заставляет ее мечтать о тех заманчивых и обольстительных перспективах, которые открылись бы и ей при решимости на тот или другой шаг.
Ибо именно с этого момента, когда – за исчерпанием задач подавления – открылись задачи «возрождения», датируют усиленные разговоры о поднятии производительных сил, о внешней политике, о Великой России, о национальном могуществе… Мечты, которые расцветают тем ярче, чем слабее способность к их реализации.
Широкий расцвет буржуазной, империалистической и националистической мечты у идеологов русского капитала – вот то второе, что можно и должно констатировать в области пресловутого «полевения». Трусливое топтание на месте в области практики и широкая мечта о внешнем рынке, мечта, переливающаяся всеми огнями буржуазной мощи и державности, у идеологов – вот сегодняшняя стадия «полевения». Тут несомненное противоречие, но то ли это противоречие, которое способно в своем развитии двинуть вперед нашу промышленную буржуазию, оторвать ее от контрреволюции, от союза со Столыпиным и передвинуть на новые рельсы, к роли движущей силы общественного преобразования? Не только бывший министр г. Федоров, бывший демократ г. Струве, бывший трудовик г. Жилкин строят именно на этом свои надежды на умеренный прогресс для капиталистической России. Даже часть нашей партии держится этого ошибочного мнения, которое выразил недавно с особенной рельефностью один товарищ, сказавший, что буржуазный переворот не может завершиться, пока буржуазия не сделается его «движущей силой».
Чтобы не выходить за пределы событий последних дней, мы для решения поставленного выше вопроса о характере противоречия между буржуазной мечтой и политической практикой буржуазии возьмем только последний материал.
В эти дни проблемы внешней политики, а в связи с ними вопросы «национальной мощи» созидаемого Столыпиным здания «обновленной» России и великорусского национализма явились той скалой, на которой отмеривалась высота политического разумения различных командующих групп.
Вопросы внешней политики таковы, что в известные моменты для буржуазии они являются поистине вопросами жизни и смерти. Русская крупная промышленность, при усиленном сотрудничестве царского фиска, уже успела разрушить свой внутренний рынок. Эпоха контрреволюции чисто внешними методами успела довести этот естественный в стране только развивающегося капитализма процесс разрушения рынка до крайнего предела. Целый ряд данных говорит за то, что этот предел граничит уже с тем «безвыходным положением», о котором Энгельс писал, что оно «находит себе, однако, исход у стран более или менее способных к соперничеству с другими на открытом мировом рынке в героических средствах торговой политики, т. е. в насильственном открытии себе новых рынков». Большинство внешних рынков, однако, уже разобрано и закреплено, а еще незакрепленные представляют собою объекты и арену самой ожесточенной свалки интересов крупнейших капиталистических государств. В эту свалку втягивается Россия, и втягивается тем неизбежнее и тем острее, чем смелее становится власть контрреволюции и чем дальше оттягивается в ней коренная революция земельных и политических отношений. То, что у торжествующей контрреволюции в России с первых же ее шагов оказались полные руки международных осложнений, поэтому как нельзя более естественно. Так же естественно, что состояние и боевая готовность армии является, по существу, центром внимания и наиболее больным местом руководящих буржуазных кругов – от Струве, закончившего свой манифест о «Великой России» призывами к «абсолютно сильной» армии, и до Гучкова, в своем качестве представителя интересов «хлопчатобумажного патриотизма», нашедшего силу для критики современного состояния императорского воинства.
Все то, что развернулось в международных отношениях за период, отделяющий эти два выступления, способно было только обострить вопрос и поставить его на конкретную почву. Наступательная политика Германии и Австро-Венгрии в области ближневосточных рынков выяснила, кто является реальным соперником, и газетная война с Германией, которой еще шестнадцать месяцев тому назад не осмелился назвать г. Струве, стала формой самопознания русской буржуазии. Из этого противопоставления себя Германии вытекло не только новейшее славянофильство, апология национализма и «державности», и «гуманный» шовинизм русского либерализма, но рядом с неожиданной смелостью критиковать дефекты армии в нем же нашла себе почву широко ведущаяся пропаганда «забвения прошлых недоразумений между народом и властью», пропаганда единения «нации» и правительства. Во всей легальной прессе эти лозунги кочуют со страниц «Нового времени» на страницы «Речи» и из «Московского еженедельника» переходят в «Нашу газету», подготовляя для царского правительства в широких кругах общества опорные пункты в случае какой-либо международной авантюры. В феврале «Русская мысль», в статье своего редактора, заявляла уже откровенно, что России не удастся сохранить нейтральную и независимую позицию перед лицом осложнений, грозящих международному положению в результате соперничества на мировом рынке Англии и Германии. «При современном напряженном политическом положении, – писала «Русская мысль», – Россия должна выбирать». «В сущности, выбор уже сделан. Ввести Россию в фарватер германской политики уже невозможно, и это противоречило бы жизненным интересам России» – таков был вывод статьи буржуазного журнала, призванной осветить с широкой точки зрения «жизненных интересов» России международное ее положение.
Но уже в марте тот же автор делал практические выводы из своих общих положений, говоря на страницах «Московского еженедельника»: «В настоящее время положение таково: наших антагонистов, Австрию и Германию, никакой уступчивостью не своротишь с пути (NB пути запирания рынков для русского капитала на Ближнем Востоке). Единственное, что может положить предел их домогательствам, – это, наоборот, твердость и уверенность в своей правоте».
А так как в международных отношениях и «твердость», и «правота» требуют доказательств, то передовая статья этого же номера (12-го от 21 марта) поясняет мысль нашего автора в совершенно определенном предложении: «Не пора ли бросить малодушные, преувеличенные и опасные для нас толки о нашей слабости? Во всяком случае, для целей войны мы можем располагать по меньшей мере трехмиллионной армией… Развернулись ли мы в русской доблести? Но думать, что при столкновении с немцами в нас не проснется стихийный, могучий патриотизм, может только тот, кто считает Россию мертвой… Если же правительство боится беспорядков внутренних в случае мобилизации, то против этого есть верные средства (!!)»…
У «Московского еженедельника» хватило смелости договорить до конца то, что у других мечтателей о рынках трусливо прячется за нытьем об «унижении», о «державности», о «кольце германизма»…
«Верные средства» для внутренних врагов, трехмиллионная армия и «патриотическое и национальное правительство», поднятое на щит «стихийным, могучим патриотизмом», пробужденным в массах «немцев», и в результате – национальное и экономическое могущество вовне и могущество преданного монархии капитала, осуществившего эту грандиозную программу внутри.
Это ли не бисмарковская программа возрождения России?
Но… и тут начинаются те «но», которые превращают эту программу в утопию зарвавшегося идеолога, перескочившего в своей фантазии те реальные рамки, в которых движется политика его класса.
Войну с Германией за рынки мог предложить русским командующим классам только подобный идеолог, ибо подобная война подразумевает, включает в себя: во-первых, преодоление внутри России традиционной и естественной германофильской политики, династии и крепостников и, во-вторых, поддержку революций на всем Востоке.
Победа крайних демократических элементов во всех государствах Балканского полуострова, распадение националистически-турецкого господства в Оттоманской империи или непрекращающаяся там гражданская война, как средство обеспечить тыл, наконец, отвлечение Англии, которая, конечно, не могла бы спокойно смотреть на победы России, восстанием в Индии – вот те предварительные условия, которые должна осуществить русская… контрреволюция, чтобы иметь возможность с надеждой на какой бы то ни было счастливый исход допустить столкновение с Германией.
Но если русская революция разбудила Восток, то только она может содействовать на Востоке победе революции. Только русская революция сможет помочь Востоку по-революционному порвать со своим прошлым, а тем самым и с варварскими методами его эксплуатации капитализмом Запада.
Со своей стороны и революционный Восток может явиться союзником лишь русской революции.
И вот эту-то программу буржуазный шовинизм хочет подсунуть «Белому Царю», чтобы, в конце концов, получить… революционные перспективы войны с Германией, ибо при подобной обстановке всякая война с Германией должна будет вызвать на поверхность все революционные силы России.
Нет поэтому ничего более естественного, как нежелание тех, в чьих руках в России действительно находится армия – дворянства и династии, – ни на шаг отступить от столь еще недавно скрепленной русской революцией дружбы и ближайшего сотрудничества с Германией императора Вильгельма.
Ибо этот союз продиктован не только династическими интересами, а прекрасно усвоенным соображением, что только союз этих двух реакционнейших сил Европы способен поставить оплот революционной силе востока и юго-востока Европы.
Германофильская политика Петергофа, которая уже чуть не привела к отставке «англофила» Извольского и к замене его министром с одобрения Вильгельма, «священная дружба» с Германией, о которой кричит ежедневно вся черносотенная печать и для заявления которой «правые» на последних заседаниях Думы пренебрегли всякими покровами «славянофильства», которую, наконец, на «съезде славянских обществ России» провозгласил руководитель Совета Объединенного Дворянства г. Гурко, – эта дружба к Германии – выражение реальной необходимости для русской черносотенной реакции. И эта необходимость в германской дружбе не может для нее прекратиться, покуда ее реальным врагом останется русская революция, т. е. до смерти.
Вот этот-то реакционный союз пришлось бы русской буржуазии преодолеть прежде всего, если бы она действительно осмелилась взять на себя исторические задачи русской революции.
Но для нее это – бремена неудобоносимые!..
Ей столь же необходима дружба ближайшего соседа и ей столь же ненавистна победа революции на Востоке, чтобы она могла всерьез взять ту программу, которая, суля ей рынки, ведет к ним через революцию и дает покуда только революцию.
В самом деле. Никакие «верные средства» не могут гарантировать от того, что война с Германией, – если уже допустить историческую возможность вести ее для «Белого Царя», – что эта война необходимо превратится во всероссийский и даже шире – в европейский пожар. Локализировать, а также удержать подобную войну на ступени столкновения двух императорских армий – об этом теперь не позволяют мечтать социальные отношения внутри всех европейских государств, та классовая война, которая составляет сущность каждого из них и которая при всякой европейской войне вспыхнет невиданным пожаром целого ряда европейских революций.
С другой стороны, напряженность соперничества мировых капиталистических держав дошла до того предела, когда одной доброй воли к миру, одного страха перед раскрывающимися перспективами уже недостаточно, чтобы удержать их от вооруженного столкновения. При подобных условиях не исключена возможность и того, что история заставит крепостническую реакцию в России, вопреки ее непосредственным интересам и прямому нежеланию, своим столкновением с Германией открыть серию революционных потрясений.
Как мы указывали выше, подобная война быстро переросла бы свою первоначальную ограниченную форму, и в современном положении нельзя найти никаких гарантий от того, что это столкновение не послужит исходным пунктом той войны, которую революционный Восток принужден будет вести против сил международной реакции, для которой порабощение – экономическое и политическое – Востока давно уже стало условием существования.
Что касается России, то в таком своем качестве эта война, зачатая под знаком приобретения рынков для русской буржуазии, должна будет с небывалой остротой выдвинуть вопрос о переходе власти в руки революции.
К этому ведет как логика самого развития подобной войны, так и все международное положение, и внутреннее состояние России. И сущность подобного положения вещей ведет к тому, что сама эта буржуазией подталкиваемая развязка современного положения раз навсегда закрыла бы перед русской буржуазией роль «движущей силы» буржуазной революции. Тем сильнее бьет она схему г. Струве, по которой буржуазия является тоже «движущей силой», но уже не буржуазной революции, а буржуазного реформирования Российской Империи.
Когда в 1859 г. Марксу и Энгельсу представлялась возможность войны Германии с Бонапартом и Россией, Энгельс писал Лассалю: «Vive la guerre![200] Если французы и русские нападут на нас одновременно, если мы будем почти что тонуть, тогда, в таком самом отчаянном положении, все партии, от господствующей теперь до Цица и Блюма, должны будут оказаться негодными и нация должна будет ради своего спасения обратиться, наконец, к самой энергичной партии», т. е. к партии Маркса и Энгельса. Нет необходимости обсуждать сейчас правильность тогдашнего лозунга Энгельса («Да здравствует война!»), чтобы признать совершенную правильность его взгляда на роль «самой энергичной» партии.
Вот это-то противоречивое положение, когда неизбежная погоня за внешним рынком, необходимо ведя к революционной ситуации, обещает передать роль «движущей силы» в руки революционной демократии, и обессиливает вконец движение русской буржуазии в рассматриваемой нами области.
Она, конечно, не может перестать мечтать о внешних рынках и о борьбе с «кольцом германизма», но у нее заранее отнята всякая способность стать на путь практического осуществления ее мечты. В современной обстановке всякие «героические средства», даже энгельсовские «героические средства торговой политики» для нее опасны и недопустимы.
Этим дан ответ на вопрос о характере противоречия между желаниями русской буржуазии, столь ярко заявленными в ее прессе, и ее практической, политической позицией. Это не то противоречие, которое двигает вперед и заставляет изменить практику. Скорее наоборот, при неспособности – объективной – к изменению своей контрреволюционной позиции этот отрыв мечты от практики лишь сильнее подчеркивает неспособность русской буржуазии решить стоящие перед капиталистическим развитием России задачи. И в той области, которую мы взяли для иллюстрации положения нашей буржуазии, ясно, что она не сможет сделать ни единого шага к осуществлению схем своих идеологов, и, оставляя за собой право ворчать на русскую дипломатию, на дефекты армии, на Германию, она в то же время не посмеет оторваться от ее руководства и не скинет с себя руководительства германофилов из Петергофа. Ибо этот шаг, повторяем, немедленно вырвал бы из ее рук роль дальнейших событий, отдав их во власть тех «народных страстей и ненавистей», о которой уже писала «Русская мысль» в цитированной выше статье-прокламации. Та же обработка общественного мнения под цвет заостренного в сторону «германизма» национал-либерализма, которой с таким упорством предается буржуазная печать и буржуазные политики, может послужить только в пользу царизма, если ему придется все же обнажить оружие. Эта пропаганда, которой столь усиленно пытаются придать национально-оппозиционный характер, прежде всего спекулирует на тот ужас, который охватывает крепостническую реакцию перед лицом международных осложнений с их революционными перспективами, пытаясь на этой почве улучшить для себя условия союза помещичьей и крупнокапиталистической контрреволюции.
Это не исключает, конечно, того, что буржуазия русская всегда будет, так или иначе, порываться к тому или другому решению стоящих на очереди вопросов. Это значит только, что развитие общественных отношений отведет русской буржуазии не роль «движущей силы», завершающей переворот, а все ту же роль Буриданова осла.
И если ей суждено стоять как раз посередине между двумя стогами сена, то можно лишь предположить, что с течением времени она будет настолько же дальше от сегодняшней, столыпинской формулы контрреволюции, насколько далеко отойдет от своего сегодняшнего состояния народное движение.
Во всяком случае, даже то оживление, которое можно было констатировать по поводу вопросов внешней политики, не столько свидетельствует о каком-либо «полевении буржуазии», сколько – как всякое оживление в России при современных условиях – подчеркивает коренное противоречие между задачами революционной демократии и практикой русской буржуазии всех оттенков.
Внешней политике царизма и буржуазии партия пролетариата должна противопоставить широкую пропаганду революции, как единственного действительного исхода из современного положения.