Активное народничество вступило в 1905 г. как типично-интеллигентская организация, с сильно выраженным тяготением к крестьянству. Интеллигентская стихия внесла в партию свои, индивидуалистические методы борьбы и чисто политический радикализм; стремление найти базу в крестьянстве, равно как и старая интеллигентская традиция принесли облачение мелкобуржуазного утопического «социализма».

Испытаний революции эта комбинация не выдержала. Создание «трудовичества» знаменовало, что партия не способна выполнить своих задач в крестьянстве. С другой стороны, интеллигентские элементы отрывались от масс, создавая на двух полюсах свои, уже чисто интеллигентские группы: направо «отцы» – «народные социалисты» с либеральным привкусом, налево – «дети» с привкусом явно анархическим.

Эпоха реакции должна была в сильнейшей степени обострить и ускорить этот процесс разложения старой идеологии. Ибо дело тут шло именно о разложении, о крахе устоев, отправных точек социально-политической ориентировки.

Партия создавалась не как отражение постоянной силы современного общества, а как временная комбинация, вызванная к жизни определенной специфической задачей и опиравшаяся на две силы, не имеющие социалистического будущего: интеллигенцию и крестьянство. В то время как задачей социал-демократии являлась организация рабочего класса для борьбы за конечные цели, а завоевание демократии лишь эпизодом (хотя бы и бесконечно важным), для народничества этот «эпизод» исчерпывал все.

Решение данной задачи для рабочей демократии обозначало лишь дальнейшее расширение элементов ее программы и тактики, для народничества же решение этой задачи обозначало бы конец, уничтожение всех основ его существования.

Но поэтому и потрясение 1905 г. совершенно различно должно было отозваться на рабочей партии и на народничестве. Для пролетарской партии выступила задача найти новые методы борьбы за свои постоянные цели. Для народничества наступила эпоха полного пересмотра всех «ценностей» его программы и тактики. Внутрипартийные «несчастия» (дело Азефа) одно время как бы прикрыли этот существенно важный процесс внутрипартийного разложения, отвлекли внимание от существа дела к его поверхности.

Всякая общественная группа имеет право умереть, лишь разрешив поставленные перед ней задачи. Классовая партия пролетариата умрет, когда уничтожится классовое общество. Народничество – в широком смысле слова – как отражение чаяний и стремлений задавленного помещиком крестьянства, умрет, когда будет уничтожено самодержавие в России. До этого момента оно в той или другой форме найдет себе место среди других течений и направлений общественной мысли. Но изменения, внесенные 1905 г., в том и заключаются, что та форма народничества, которая соединила крестьянофильский утопически-реакционный «социализм» с интеллигентским полулиберализмом, полуанархизмом, существовать далее не может. Для этой комбинации места больше нет. Зато есть место, и место новое для последовательно демократической крестьянской партии. Сумеет ли старое народничество занять это место? Сумеет ли оно из интеллигентской организации с крестьянофильскими симпатиями превратиться в демократическую массовую партию, выкинув за борт интеллигентскую повадку качаться между либерализмом и анархизмом? Всякую исходящую из среды народничества попытку пересмотреть старое мировоззрение с точки зрения создания подобной массовой и последовательно-демократической крестьянской партии должно было бы приветствовать. Под ударами подобного пересмотра должны были бы пасть и реакционный утопизм, и мирно уживавшаяся с последним постоянная тяга старого народничества к либерализму.

Признаки полного распадения старого народничества заключаются, между прочим, в том, что неизбежная и необходимая самокритика народничества идет совсем по другому руслу. Вместо того чтобы пересмотреть свой «социализм» и свою «политику» с точки зрения последовательно-демократического реализма, народничество в лице своих авторитетных представителей ведет этот пересмотр с точки зрения… либерализма. (Мы не говорим здесь о имеющем меньшее значение, но все же характерном параллельном «пересмотре» с точки зрения последовательного интеллигентского анархизма.)

Перескочить от социального утопизма и интеллигентского максимализма к либеральной умеренности не значит еще совершить плодотворную работу критического исследования прошлых ошибок. Это значит – только к старым ошибкам прибавить новые, пожалуй, горшие и показать свою полную неспособность действительно подойти к новому решению старых задач.

Наши указания на процесс либеральной самоликвидации народничества в статьях Чернова и Вечева, на их уклон «от демократизма к либерализму» вызвали ответ «Заветов», имевший сомнительное счастье понравиться демократам… из «Русской мысли» и «Запросов жизни».

Это счастье, однако, не случайно. «Заветы» прибегли к… странному приему обсуждения принципиальных вопросов.

Они сочли за благо обойти почти все существенные пункты нашего разбора выступлений Чернова и Вечева. (Пример: об отношении народников к либералам, об их оценке кадетов в лице Муромцева, чему я посвятил центральное место моего разбора, Вечев не сказал в своем ответе ни одного слова.) Зато Вечев целиком использовал прием, введенный в русскую литературу, если не ошибаюсь, Катковым в его полемике с тогдашними эмигрантами, и с тех пор бывший нераздельной собственностью «Нового времени», а затем г. Изгоева.

Борьба с ликвидаторством внутри рабочей партии вызывала обширную литературу. К глубокой важности вопросам принципиальным в этой литературе присоединились вопросы менее важные – организационные, а иногда и совсем не важные, но в известных условиях неизбежные, – личные. Литература эта по характеру обсуждавшихся в ней принципиальных вопросов не могла стать достоянием широкой читательской массы[127].

Что же делает Чернов?

В легальной литературе, ни слова не говоря о принципиальных пунктах полемики, он собирает букет «пикантных» словечек из полемической литературы и преподносит их неосведомленному читателю, указывая на себя как на образец благонравия и благоприличия.

Подобное использование недоступной читателю литературы есть, вероятно, новое «подтверждение» верности Чернова «тем старым, славным литературным заветам, которые вменяли в нравственный долг литератору известную щепетильность»… Чернов специально поклялся верности этим заветам в первой же книжке журнала. И подтвердил их: сначала помещение романа г. Ропшина, затем катковско-изгоевскими приемами полемики. Эти последние уже были названы в литературе «пакостническими». Я к этому ничего добавить не имею и не хочу.

Но послушайте, господа, помещая романы Маркевича, то бишь… Ропшина, которые ваши же бывшие единомышленники по праву назвали «контрреволюционной беллетристикой», и прибегая к катковским приемам полемики при обсуждении принципиальных вопросов, чьи «заветы» вы выполняете?.. Неужто вы думаете, что торжественные клятвы на верность «славным заветам» и пафос «объединения» способны заменить соответствующие дела?

Если я на страницах нашего журнала завел о Чернове речь, то только потому, что в его статьях я увидел «попытку оценки общественного движения последних лет». Это тема, важнее которой нет для русского публициста, и Чернов знает, что не мнение его о том или другом отдельном событии, а именно общая схема его, общий тон его критического пересмотра всего движения в целом заставили меня заняться его статьями. Русский читатель не только имеет право, но обязан потребовать от всякого ответственного политического деятеля, прежде всего, точной, ясной, недвусмысленной формулировки итогов его размышлений над эпохой 1905-го и последующих годов. Такую формулировку Чернов и Вечев поостереглись дать. Но все же из ряда их статей можно было вышелушить этот общий итог их воззрений на эту эпоху. Мы дали себе труд это сделать. В результате перед нами вырисовалась довольно стройная – на свой манер – схема, в которой нашли себе место ответы на все основные вопросы политической жизни страны: и общая характеристика движения, и оценка роли различных классов в нем, и характеристики действий революционных партий в их взаимоотношении с правительством и либерализмом.

Что же лучше!.. Беда была только в одном – схема Чернова и Вечева была – и остается – закругленной, логически стройной либеральной схемой. В самом деле, что развивали Чернов и Вечев в своих статьях? Вот что: «Движение 1905 —1906 гг. не было революцией», «своевременность решительных программ» была «иллюзией», движение со всеми решительными программами и решительной тактикой «скакнуло» слишком далеко; для левых правильной тактикой была не тактика наступления, а «темпоризирование», мудрая постепенность развития. Из этого вытекает для Чернова – по отношению к либеральной тактике соглашений – определенный тактический рецепт: левым надо было посторониться и не мешать кадетам, которых Чернов – в лице Муромцева – считает демократами, вступить в соглашение со старой властью. Всякая другая тактика левых, т. е. та тактика, которая была реализована в октябрьско-декабрьские дни, объявляется «легкомысленной», «бесплодной», противоречащей здравому смыслу.

Именно этими словами формулировали мы взгляды Чернова, выраженные в его статьях в «Современнике». Исписав в ответ на нашу статью более двух печатных листов и наполнив их пространным докладом читателю о скверном, бранчливом характере автора этих строк, Чернов умудрился не сказать об этом основном нашем обвинении, о том, что предложенная им схема движения есть либеральная схема, ни одного слова. Это недостойно демократического публициста. «Взявшись за гуж, не говори, что не дюж», – взявшись за обсуждение вопросов об октябрьско-декабрьских днях, о роли левых и либералов в революции, не надейся, что удастся подменить обсуждение этих вопросов пышными фразами о пользе «объединения». В своей заметке об ответе Чернова нам г. Изгоев похваляется, что он предсказал неприятность нашего «изобличения» Чернова и Вечева в «капитуляции перед веховской критикой». Что же, для этого не надо быть пророком. Мы не можем остаться равнодушными, когда под демократическим и даже якобы социалистическим соусом демократической аудитории за подписями демократов преподносятся либеральные рассуждения.

Первое звено черновского рассуждения таково: «движение конца 1905 года имело… не смысл революции, хотя бы и неудавшейся, не смысл переворота, хотя бы и недоношенного. Оно имело смысл колоссального духовного переворота». Мы указали, что это исторически неверно, что для 1905 – 1906 гг. нельзя противопоставлять «духовного» переворота революции. Чернов не нашел ничего, что бы он мог противопоставить нашим воззрениям, но зато он решил определить точнее, в каком смысле он отказывается усматривать революцию в движении 1905 —1906 гг. Революции, на его взгляд, – это попытки «силой изменить режим и поставить у государственного руля новую общественную силу». Но мы спросим Чернова: ломали?.. Да, ломали. Сломали?.. Нет, не сломали. Но тот, кто стал бы доказывать – в каких бы целях он это ни делал, – что не ломали, исходя из того факта, что в конце концов все же не сломали, – тот совершил бы явную историческую передержку. Дело тут, конечно, не в словах, не в названии эпохи, а в том, что, противопоставляя духовный переворот революции, Чернов связывает это положение с целым рядом важнейших выводов. Для эпохи «духовного переворота» не годится, полагает Чернов, тактика революции, а так как в России не было революции (даже «неудавшейся революции», – добавляет он), а всего лишь духовный переворот, то тактика «левых» не годилась, «решительные программы» были несвоевременны, наступательная тактика диктовалась «иллюзиями» и расчетами на «мнимые величины». Что же было уместно?.. Уместно было левым – годить, а кадетам вступать в соглашение с властью.

По поводу всего этого мы указываем, что исторически вся эта картина попросту вымышлена, причем на вымысле лежит явственный след интеллигентского упадка и распада, а что политический смысл ее – в переходе на либеральную точку зрения.

Чтобы вновь подтвердить это на основании новой статьи Чернова, которою он нам якобы возражает, достаточно взять в ней характеристику любого момента движения и посмотреть, что он в данном этапе, в данных формах движения осуждает и что он для этого этапа рекомендует. Возьмем хоть ноябрь.

«Вторая забастовка (ноябрьская. – Л. К.), – пишет Чернов, – была вовсе не шагом вперед в смысле развития мер физического давления на существующий строй. И вся атмосфера этой забастовки была совершенно особенная… Меньше всего было атмосферы практического действия, и больше всего партийно-просветительной педагогии». Вывод?.. Вторая забастовка отнюдь не имела «революционного характера» даже в той малой степени, каковую имела забастовка октябрьская. Те, кто придавал ей это значение, питались «иллюзиями». Те, кто сообразно с этими «иллюзиями» строил план практической деятельности, кто, исходя из этих «иллюзионистских» представлений, вырабатывал свою тактику, – те обнаруживали легкомыслие и беспочвенный оптимизм.

Чернов знает, что «ходить бывает склизко по камешкам иным», поэтому вместо всяких рассуждений со своей стороны по поводу ноября мы ограничимся цитатой из автора и из издания, которых никто не заподозрит в излишних увлечениях и которые не менее Чернова поработали над разоблачением «иллюзий» и «мнимых величин», между прочим, как раз «иллюзий» ноября и «мнимых величин», на которые опирался тот же ноябрь.

Вот что пишет Е. Маевский в умереннейшей истории «Общественного движения в России», изданной ликвидаторами (т. II, стр. 126): «Ноябрьский протест рабочего Петербурга упал на чрезвычайно благодарную почву. Именно в ноябре и, надо полагать, в значительной степени благодаря этому протесту движение в воинских частях приняло широкие размеры… Этот момент – приблизительно середина ноября, – быть может, был самым опасным моментом для старой власти за все время русской революции».

Добавим к этому еще одно. Европейская биржа в это время тоже была – по примеру Совета Рабочих Депутатов – в руках «иллюзионистов». Русская рента, стоявшая в декабре 1904 г. – 83.80, а после 9 января – 69.90, именно к началу декабря достигла низшей точки своего падения – 63.80 и 63.30. Г-н Коковцев недавно поведал московской бирже, что именно в этот момент государственные финансы стояли у порога банкротства.

Мы предоставим читателю сравнить эти факты с черновской критикой ноябрьских «иллюзий» и определить то объективное значение, которое в своей обстановке приобретают его тактические советы на поставленные ноябрем вопросы.

Почтенный ликвидатор из марксистов имел больше места и тщательнее обдумал свою тему, чем Чернов. Поэтому он не ограничился простым указанием на «мнимые величины» – по примеру Чернова. Он пытался конкретно указать, в чем заключались «иллюзии» и как не оправдался расчет на «мнимые величины». Чернов просто декретирует: «Села и деревни были «мнимыми величинами», вера в «физический переворот» была иллюзией. Кольцов эту же тему конкретизирует. «В рабочем классе, – пишет он, – начинает усиливаться вера в приближающееся крестьянское восстание. Вера эта питалась успехами трудовиков… демагогическим тоном некоторых лидеров этой группы». Затем идет, конечно, доказательство легкомысленности иллюзионизма, легковерия пролетариата.

Разбирая эту статью в другом месте, мы писали: «На странице 277, 2-го выпуска II тома того же издания, где пишет Кольцов , он нашел бы следующий подсчет. Подводя итоги крестьянского (экономического) движения весной и летом 1906 г., Н. Саваренский насчитывает, что оно охватило 215 уездов, или половину уездов всей России, тогда как осеннее движение 1905 г. наблюдалось только в 161, или 37% уездов». Так как же, спрашивали мы Кольцова и спрашиваем Чернова, находясь между этими двумя волнами, проявлял ли пролетариат особое легковерие, когда полагал, что… его расчет на крестьянство был реальнее всего прочего, реальнее либерального или черновского расчета на соглашение земщины с Витте?

Вот вам конкретный образчик того, какой вид в ликвидаторской черновско-кольцовской пореволюционной публицистике принимает критика «иллюзий». Это – не критика и критика не иллюзий. Это либеральное издевательство над тактикой массового движения 1905 —1906 гг.

«Не было ли в оценке политического положения у действовавших в 1905 —1906 гг. партий ненужных и вредных иллюзий?..» – допрашивает нас Чернов, полагая, видимо, что наличность «иллюзий» уже сама по себе даст ему право на их либеральную критику.

Б ы л и… и это, прежде всего, ваши иллюзии, иллюзии не буржуазной революции, иллюзии триединства интеллигенции, рабочего класса и крестьянства, иллюзии веры в либералов, с которыми вы входили в соглашение в 1904 г. и которых вы почитаете демократами в 1912 г., иллюзии единоличной борьбы, иллюзии радикальной интеллигентщины, колебавшейся между рабочим движением и либерализмом, между максимализмом и «Союзом освобождения».

Б ы л и… Иллюзии конституционные, либеральные, сводящиеся к вере в возможность соглашения со старой властью, к вере, которую вы поддерживаете до сих пор, пища о «плодоносности» соглашения либералов с Витте в ноябре 1905 г.

Эти иллюзии были действительно слабой стороной движения. Их суть была в вере в либерализм. Они знаменовали, что широкие народные массы, в первую очередь крестьянство и нерабочая городская демократия, делают лишь первые шаги по пути политического воспитания. Они связывали движение.

Но эти ли иллюзии взялся критиковать Чернов?.. Против них ли ополчился? Нет!

Этих иллюзий он не трогает, ибо сам всецело стоит на их почве. С ним случился обычный казус: обрушившись на то, что на либеральном жаргоне зовется «революционными иллюзиями», он сам попал всецело под власть иллюзий либеральных. Ведь он напал на тактику «левых», диктовавшуюся, на его взгляд, «революционными иллюзиями», для того, чтобы возвеличить не что иное, как либеральные иллюзии.

Чернов издевается (я стою на этом слове) над тактикой Совета Рабочих Депутатов, над ноябрьской забастовкой, но почему? Потому что ему она кажется иллюзионистской, а реальной ему представляется точка зрения, которая позволяет ему Муромцева считать демократом, а отказ от соглашения с гражданином Витте «ошибкой», хотя бы и ошибкой кадетской.

Но ягодка еще впереди. Переходя к третьей забастовке, т. е. к декабрьским дням, наш автор продолжает: «Иное, конечно, дело третья забастовка. Да, она сразу вошла в жизнь как попытка решительного «прямого действия» с ярко выраженным наступательным характером. Но зато она и кончилась полной неудачей» (выделено нами. – Л. К.). Это маленькое словечко «з а т о», право, стоит иного трактата. Третья забастовка кончилась неудачей, зато, что имела характер «прямого действия», имела наступательный характер. И вы хотите, чтобы подобную критику мы не считали веховской!..

Вы видите: в ноябрьском движении заслуживает оправдания лишь его просветительно-педагогическая сторона, т. е. – по терминологии Чернова – та, что носила характер «политического университета», а не политического действия. Декабрьское движение уготовило себе поражение, приняв наступательный характер. Но что же имеет предложить Чернов для ноября— декабря 1905 г., что противопоставляет он тактике «иллюзионистов» ?..

Прямой ответ заключается в следующем рассуждении В. Чернова («Современник», кн. IX, стр. 185) о земской депутации к гр. Витте, имевшей место 22 ноября.

Господа либералы колебались. В. Чернов пишет: «Я не обвиняю кадетов за то, что они оказались такими щепетильными и сдержанными по отношению к заигрываниям Витте. Я знаю, как много можно сказать против политического флирта с подобным деятелем… но… момент был в своем роде единственный. Если когда-либо за истекшее время кадетская тактика могла принести некоторые плоды, то именно в тот момент. Представители земских либеральных кругов могли занять ответственное положение… Момент был упущен»…

Теперь сопоставьте черновскую критику ноябрьско-декабрьских «иллюзий» с черновской критикой ноябрьской «щепетильности» кадетов, и вам будет ясен политический смысл черновских рассуждений.

Так, под видом «смелой» критики революционных иллюзий совершается робкий переход под сень иллюзий либеральных.

Чернов очень обиделся на нас за то, что мы разоблачили смысл его критики «революционных иллюзий», и наговорил по этому поводу совершеннейших пустяков об «экзотерической» и «изотерической» мудрости, о нашей «апологии иллюзий», о том, что мы проповедуем формулу «верь и спасешься», пустяков, совершенно к делу не идущих, но уже успевших весьма порадовать г. Изгоева. Все это, конечно, по формуле: «когда о честности высокой говорит»… и так далее.

Но, почтеннейший проповедник морали и политической честности, о чем шла речь? Вы до сих пор, видимо, этого не сообразили, и мы позволим себе объяснить вам это подробнее. Были ли в движении 1905 г. иллюзии? Были. Подлежат ли они критике? Подлежат. Все, что вы говорите насчет этого, – пустейшие общие места, никем никогда не оспаривавшиеся и которые были бы попросту смешны, если бы этими общими местами вы не пытались отговориться от вопроса о том, что же считать «иллюзиями» в этом движении.

Либералы всех оттенков считали до 9 января «иллюзией» веру в существование активных масс в России (см. «Освобождение» г. Струве), а реальной – шиповщину, в августе они считали «иллюзией» возможность октябрьского движения, а реальной – булыгинскую Думу, в октябре они считали «иллюзией» то, что двигало «Советом Рабочих Депутатов», а реальным – манифест 17 октября, в декабре они считали «иллюзией» гражданскую войну, а реальной – законодательную работу, в эпоху 2-й Думы они считали «иллюзией» указания на революционность положения, а реальной – задачу сбережения Думы. Мы сейчас видели, что Вечев—Чернов считают «иллюзионистским» ноябрьско-декабрьское движение, а реальным – возможность соглашения с властью либералов, иллюзионистской всю тактику левых в эти дни, а реальной тактику «гожения».

Начинает ли Чернов понимать?.. Если нет, мы поясним ему и еще.

В послереволюционной публицистике критика «революционных иллюзий» стала оболочкой, внешним благовидным прикрытием либеральной критики движения. Всякий, кто присмотрится к соответствующей литературе, должен будет признать, что это так, что никакой другой критики этих «иллюзий» нам не было дано. Доказательство ? Несколько томов того же «Общественного движения в России XX в.», где темы о «революционных иллюзиях», «мнимых величинах», легкомысленности тактики левых после 17 октября разработаны до педантизма всесторонне и во всех возможных разветвлениях. Пусть не думает Чернов, что его рассуждения после «Вех» и «Общественного движения» удивили нас своей новизной или оригинальностью. Нет, его рассуждения об «иллюзиях» для нас лишь отражение веховщины, лишь новое проявление процесса ликвидации демократических заветов в известных группах нашей интеллигенции. Для справедливости надо добавить, что до критики «щепетильности» либералов в меньшевистском «Общественном движении» еще не доходили. Но этот вывод – логичен, в этом нельзя отказать Чернову.

В конце концов те «иллюзии», в которых грешны левые перед Черновым, сводятся к двум пунктам: к тому, во-первых, что левые верили, что события в России есть переворот не только духовный, к тому, во-вторых, что они применяли в этом перевороте не тактику «гожения», а тактику «прямого действия». Мы защищаем эти «иллюзии». За это Чернов обвиняет нас, естественно, в «апологии иллюзий». Но не точнее ли было бы в данном случае поставить вместо слова «иллюзии» другое слово[128]…

Чернов усиленно старается не понять, в чем суть вопроса об «иллюзиях» конца 1905 г. Ему все кажется, что мы защищаем его собственные былые иллюзии. Вот что называется «нашим же добром, да нам же челом». В конце 1905 г. борьба за демократию была реальностью, а не «иллюзией», а иллюзией было представление о том, что эта борьба не демократическая, а социалистическая, иллюзией были уравнительное землепользование, социализация. В те времена Чернов с этими действительными иллюзиями не только «мирился», но и активно их проповедовал, а мы разоблачали эти иллюзии, указывали на утопизм народнических представлений. Теперь своей умеренностью Чернов лечится от своих собственных иллюзий, но мы оставляем за собой право находить его лекарство столь же вредным для демократии, как и его былые излишества. В этом смысле мы и писали, что «характерной чертой банкротства народничества служит то, что, эмансипируясь от «социалистически» (на деле: мещански) утопических элементов своего мировоззрения, эсеры одновременно разрывают и с демократией, от социального утопизма перескакивают к либеральной умеренности». Эти слова мы писали еще в конце прошлого года, и нам не надо было «Почина», чтобы их написать: достаточно было статей Чернова—Вечева [129].

Чтобы покончить с вопросом об «иллюзиях», следовало бы взять еще какой-нибудь конкретный пример с «мнимыми величинами» .

Но Чернов скуп на факты: он предпочитает судить об эпохе 1905 г. (которая, прежде всего, нуждается в тщательном изучении) с «птичьего дуазо». Этак-то легче бросаться легкомысленными обвинениями и превыспренними общими местами. Но, как мы уже говорили, тема об «иллюзиях» не личное достояние Чернова. Это – общая тема пореволюционной публицистики, которая, нужно сказать, удивительно однотонна во всех своих нападениях. Пусть Чернов развернет, например, статью Д. Кольцова во II томе все того же «Общественного движения».

Чернов с пафосом, поистине ложным, защищает от нас право критики, критическую мысль, свободу критического исследования прошлой тактики, попутно, конечно, обвиняя нас в «упорном консерватизме мысли», в культивировании фикции «личной или фракционной непогрешимости». Все это очень хорошо. Все это свидетельствует о большом благородстве духа и великой смелости мысли самого Чернова, хотя и изложено слишком превыспренним тоном. Чернов не жалеет своего запаса благородных слов, ни своей груди, в которую неустанно бьет кулаками.

Но, несмотря на благородную позу Чернова, стращающего мир нашим желанием «убить критическую мысль», мы все же остаемся при старом мнении, что не всякая «критика» – критика: мы решительно отказываемся признать завоеванием критической мысли демократии, когда Чернов начинает повторять избитые либеральные трафареты о пользе «темпоризирования», о «бесплодности» тактики левых после 17 октября, о «плодоносности» тактики соглашения либералов с властью и прочее.

Почему это «критика», а не капитуляция демократической мысли перед либеральной…

Критика нужна, критика необходима. Но когда гг. Изгоевы «критикуют» тактику кадетской партии ее героического периода, я оставляю за собой право не восхищаться ни смелостью его мысли, ни его «благородными» завываниями о пользе критики. Я просто отмечаю, что это есть октябристская критика кадетов. Равно, когда Чернов критикует «левых» так, как это делалось в «Современнике» и делается в «Заветах»[130] – я оставляю за собой право остаться глухим к его восхвалениям свободной критической мысли и отметить: это либеральная критика левых. Не говорите красных слов о свободе критики, не бейте себя в перси, – критикуйте, но критикуйте не по-либеральному, и ни одному злому марксисту не придет в голову «изобличать» вас в капитуляции пред веховщиной, и ни г. Изгоеву, ни г-же Кусковой не придет в голову цитировать вас как образчик «движения мысли» в демократической среде. «Движения мысли», радующие гг. Изгоевых, не обладают свойством внушать нам почтение. Да, в этом смысле, перед этим «движением» – мы «упорные консерваторы мысли». Чернов, воспользовавшись этим нашим признанием, может написать трактат в защиту свободы мысли и против фракционной кружковщины, убивающей ее, но – поведаю ему по секрету – это будет вторичным уклонением его от критического обсуждения им же выдвинутой публицистической платформы.

«Капитуляция перед веховщиной» имела для нас и другой смысл. Где психологические истоки черновских рассуждений? Откуда вышел тот толчок, который развернул их клубок, придал им то, а не другое направление? Последняя статья Чернова дает на этот вопрос совершенно недвусмысленный ответ, по ясности своей превосходящий его признания в «Современнике».

«Тот, – пишет Чернов, – кто весь смысл этого периода усматривает в прямой попытке силой изменить режим и поставить у государственного руля новую общественную силу, не может прийти к иному заключению, кроме как к тому, что мы остались «у разбитого корыта»… Тот же, кто видит главный смысл тогдашнего момента в огромном духовном сдвиге, может подвести лишь самые утешительные итоги. Но мы как раз и доказывали, что рассматривать события 1905 —1906 гг. как неудавшуюся физическую революцию, невозможно: что события эти можно и должно рассматривать лишь как вполне удавшуюся предварительную фазу».

Нельзя быть откровеннее и… беспомощнее. Читатель видит, что главное для Чернова – это прийти к «утешительным» выводам. И вот эта-то жажда «утешительных» выводов и заставляет Чернова строить свой силлогизм. Взгляд на события 1905 – 1906 гг. как на революцию приводит к выводам неутешительным, взгляд на эти события как на «духовный переворот», и только, дает выводы «утешительные», думает он. А потому «рассматривать события 1905 —1906 гг. как неудавшуюся революцию н е в о з м о ж н о: события эти… должно рассматривать как духовный сдвиг».

Признаться, я не знаю более яркого образчика свободного обращения с историческими фактами в целях улучшения собственного самочувствия. Как-то Г.В. Плеханов назвал религию, изобретенную А. Луначарским, душегрейкой для интеллигентских душ, не вынесших ударов 1905 —1906 гг. Историческая концепция Чернова относится к продуктам того же рода. Интеллигентская аудитория нашего народника жаждет «утешения», и ее вождь немедленно подносит ей утешительные свои рецепты: стоит-де посмотреть на события 1905 – 1906 гг. не с точки зрения «зародившихся в ее буре иллюзий», не с точки зрения ломки, и утешительные выводы готовы. Так как Чернов нуждается в популярном разъяснении того, что называется отсутствием критической мысли, то пусть он вчитается в рассуждения… Чернова. Для нас и эта жажда «утешения», и сами «утешительные» микстуры, приготовленные по рецепту Луначарского ли, Чернова ли, – одинаково лишь продукты интеллигентского распада, яркие образчики неспособности посмотреть прямо в глаза действительности.

Демократии не нужны «утешительные» выводы Черновых, покупаемые ценой извращения действительного характера исторических событий. Демократия может посмотреть прямо в глаза правде и сказать: да, это была неудавшаяся (вернее, незавершенная) ломка, без того, чтобы немедленно впасть в Katzenjammer и искать дешевого утешения: давайте же рассматривать те события не как ломку, а как духовный переворот: легче будет.

«Утешение» демократии не в этом, а в том, что она может констатировать громадную массу разбуженных к политической жизни сил. Какому-нибудь Энгельгарду с его максималистскими чаяниями этого мало, и Чернов весьма справедливо указывает, что его «разочарование» было лишь обратной стороной его максималистского утопизма[131].

Но многим ли отличается от него сам-то Чернов, перескочивший прямиком от своей былой «левизны» (чего уж был «левый») к концепции «духовного переворота» и упрекам кадетам за их «щепетильность» в деле соглашения с гр. Витте.

«Ю. Каменев, – пишет Чернов, – все возмущается тем, что мы допускаем «умаление титула Великой Русской Революции». Нет, не этим, а тем, что вы измеряете эти события «очарованиями» и «разочарованиями» интеллигенции, что вы подходите к ним с либеральным аршином в руках, что ради сохранения своего доброго самочувствия вы извращаете характер действовавших на исторической арене сил. Тем, наконец, что при обсуждении этих событий вы стали на одну плоскость с «Вехами».

Правда, «Вех» Черновы не поняли: они увидели в них наименее важную сторону: критику интеллигенции. Но, увидев в «Вехах» только это, они изо всех сил бросились защищать эту интеллигенцию от ударов либералов. Занятие никчемное. Интеллигенция, как общественная группа, более всякой другой заслужила критическое к себе отношение. Она обнаружила больше всего расслабленности, неустойчивости, неумения ориентироваться, неспособности идти до конца в демократичности… Возьмите петербургскую прессу в эпоху расцвета и в ней наиболее интеллигентский орган – «Товарищ». Вот вам типичный образчик шатаний и тяги к либерализму передовой интеллигенции. Мы, конечно, не говорим здесь о тех интеллигентах, которые силу свою черпали в том, что вошли в массовое дело, войдя в народные партии.

Черновы взяли всерьез обвинения «Вех» против интеллигенции и принялись ее защищать, можно сказать, не щадя себя.

«Энгельгард судил народ, веховцы стали учинять суд над интеллигенцией», – пишет Чернов. Это совершеннейшие пустяки. За что «судил» (неправедным судом) народ г. Энгельгард, обидевшийся за свой максимализм? За то, что, выражаясь словами Чернова, народ «вел себя не по-вулкански». За что судили интеллигенцию веховцы? За то, что она содействовала « вулканским действиям народа»[132]. Как же можно ставить на одну доску эти два суда? Но что до этого Чернову? Он ведь подлинный рыцарь интеллигентщины и защищает ее всеми возможными и невозможными аргументами.

«Неужели Каменев, – пишет Вечев, – не видит даже того, что в относительном ничтожестве этих «кучек» (кучек организованных левых. – Л. К.) ив ненадежности стихийных проявлений – главное оправдание этих кучек перед чрезмерно строгими судьями, которые готовы казнить интеллигенцию за «позорный провал» всего движения».

Увы, должен сознаться, что я действительно не вижу «даже этого», не «вижу» ни главного черновского оправдания перед веховцами, ни вообще никакого оправдания перед ними. Но я вижу очень хорошо, что Чернов-то подыскивает оправдание для себя перед «строгими судьями» из «Вех». И, в конце концов, не все ли равно, где он находит это оправдание, – в «ничтожестве» ли левых, «ненадежности ли стихийных проявлений», в «иллюзиях» ли, или в чем-либо другом.

Важно то, что задача «защищать» интеллигенцию перед «Вехами», найти для нее оправдание и утешение водит рукой Чернова-Вечева, диктует ему его схемы, подсовывает ему либеральные рассуждения, застилает в его глазах все остальное.

Не имели ли мы полного основания охарактеризовать позицию Чернова-Вечева как «самооправдание перед веховской критикой»? Не подтвердило ли его якобы возражение нам правильности нашего диагноза?

Подлинная демократия не может ставить вопрос о 1905 – 1906 гг. с точки зрения необходимости найти утешение для обанкротившихся утопистов народничества и романтиков максимализма. Для нее незачем искать оправдания перед «строгими судьями» из «Вех». Это не судьи, а прокуроры, хотя еще и не правительственные. Их приговору демократия противопоставляет не смиренную просьбу Чернова: «не судите нас с точки зрения зародившихся в буре иллюзий», а горькую правду того, что иллюзиями были призраки конституционного решения русских вопросов, законодательной работы, кадетского министерства; единственно же плодоносной, единственно реальной была тактика, кажущаяся основанной на иллюзиях Чернову, Кольцову, Милюкову.

Чернову кажется убийственным следующий аргумент: «Тот, кто весь смысл этого периода усматривает в прямой попытке силой изменить режим и поставить у государственного руля новую общественную силу, не может прийти к иному заключению, кроме как к тому, что мы остались у «разбитого корыта». Это рассуждение действительно убийственно… но только для Чернова-Вечева, как и для всего бойкотистского народничества. Оно целиком вскрывает психологические корни его бесплодия, его полной отброшенности от жизни. Движение разбито, следовательно, мы у старого «разбитого корыта». Ничего не изменилось. Бойкот новых форм жизни, бойкот выборов и Думы, бойкот легальной работы – естественное следствие этого хода мысли.

Рабочая партия рассуждает не так. Неудача, незавершенность движения для нее отнюдь не обозначает возвращения к «разбитому корыту». Движение разбито: оно ломало, но не сломало; но именно потому, что оно было, условия для дальнейшего движения создались новые, старые задачи требуют новых способов решения, старые цели – новых методов работы. Рабочая партия умеет совместить полную преданность старым целям, полное признание старых путей с работой в новых условиях. Растерявшееся же народничество не может выбиться из этого, кажущегося ему порочным, круга. Покуда оно держится точки зрения конца 1905 г., оно никак не может пробить себе дороги к новым методам работы. Когда в головы его представителей заползает мысль об этих новых методах, эта мысль покупается ценой отказа от «иллюзий» 1905 г., ценой перехода на либеральную точку зрения. Вот это-то противоречие и нашло себе полное выражение в статьях Чернова-Вечева, еще ранее того, как «почин» собственными, можно сказать, боками иллюстрировал одну сторону этой дилеммы.

На этом мы могли бы закончить свою беседу с читателем о новейшей эволюции народничества, или, по крайней мере, некоторых его вождей.

Но нам нельзя не отметить в данном случае одной частности. Вечев очень разобижен тем, что, споря с ним, мы не просто говорим: «мы с вами не согласны», а пытаемся еще охарактеризовать общественно-политический смысл его выступлений и рассуждений. При этом нам, естественно, приходится характеризовать последние то как утопизм, то как шатание в сторону либерализма и т. д. Правильны ли наши оценки? На этот счет наши с Черновым мнения, конечно, расходятся. Где же искать ответа на этот вопрос? В общественном учете тех или других выступлений, в том, как они воспринимаются в окружающей среде, как они регистрируются сознанием тех или других групп, направлений, партий и т. д. И вот в качестве симптомов этого «учета» выступлений Чернова-Вечева мы позволим себе констатировать, что статья Чернова против «Просвещения» произвела большое впечатление… в редакциях двух журналов: «Русской мысли» и «Запросов жизни». В последнем из них (№ 30 за 1912 г.), выступая против большевиков, сочувственно цитирует Вечева г-жа Кускова. В «Русской мысли» приветствует Вечева г. Изгоев. «В последних статьях В. Чернова и Я. Вечева (в № 2 «Заветов»), – пишет г. Изгоев, – много нестерпимого фразерства, общих мест и цитат «по Михайловскому». Но в них есть и «движение мысли», стремление признать старые ошибки, чтобы их впредь не делать. Это уже действительный «пересмотр», которого нельзя не приветствовать… Каменев напал на него за отказ от «революционных иллюзий»… Г-н Вечев правильно разоблачает моральную и политическую несостоятельность этого учения… Большевистская демагогия нам глубоко противна, и мы всецело сочувствуем демократическому негодованию г. Вечева». Так пишет Изгоев.

Быть может, «нападение» со стороны «Просвещения» и приветствия со стороны «Русской мысли» наведут Вечева на полезные размышления о том, что наше нападение не было подсказано дурным характером и что наша характеристика его рассуждений, как либеральных, не была плодом нашего воображения или полемического жаргона.

«Камень», который, как рассказывает Чернов, он бросил в «тихие заводи нашей журналистики», был, как видим, сейчас же подхвачен и надлежащим образом направлен… в революцию. И нам не надо было пророческого дара, чтобы загодя определить кривую полета этого «камня».

Р. S. Моя статья давно уже была отправлена в редакцию «Просвещения», когда мне удалось ознакомиться со статьей Л. Мартова, вызванной разбираемой статьей Я. Вечева[133]. По существу политических соображений В. Чернова Л. Мартов пишет вот что: «Очень левый В. Чернов изложил – в виде исключения – очень «ликвидаторские» мысли о тактике левых партий во время событий 1905 —1907 гг… В. Чернов писал сущую правду и местами излагал ее очень убедительно…» Привожу этот отзыв Л. Мартова, несомненного авторитета в вопросах ликвидаторства, не только для того, чтобы дать возможность В. Чернову ознакомиться со всей гаммой оценок его выступления в русской журналистике – от г. Изгоева до Л. Мартова, – но и для того, чтобы помочь ему, наконец, усвоить тот факт, что в выступлении «Просвещения» против Чернова-Вечева повинна не наша любовь к полемике, а наша нелюбовь к ликвидаторству, в какой бы форме последнее ни выражалось.