Перед нами несколько последних книжек нового журнала «Современник». В них останавливает на себе внимание ряд статей В. Чернова, представляющих в своей связи попытку оценки общественного движения последних лет. Подобная попытка должна привлечь к себе внимание, тем более что с оценкой нашего недавнего прошлого в данном случае выступает признанный «вождь» народнического «центра». Что же вынесла эта народническая «ортодоксия» из революции?

Начнем с оценки октябрьско-декабрьских дней.

В статье, вызванной книжкой А. Морского: «Исход русской революции 1905 года и правительство Носаря» и посвященной именно этому периоду, В. Чернов пишет:

«Движение конца 1905-го и отчасти 1906 г. имело вовсе не тот смысл, который ему иногда присваивают: не смысл революции, хотя бы и неудавшейся, не смысл переворота, хотя бы и недоношенного. Оно имело смысл колоссального духовного переворота» [119].

Итак, не революция, а духовный переворот. Что же, однако, значит это противопоставление ? Конечно, революции, массового народного движения не может быть без «духовного» переворота. Но если «духовный» переворот есть неизбежный спутник революции, переворота не только духовного, то не всегда «духовный» переворот непосредственно ведет за собой революцию, не всегда «оружие критики» непосредственно переходит в «критику оружия». Хочет ли сказать В. Чернов, что в России этого перехода не произошло? Его противопоставление не может иметь никакого другого смысла.

«Давно пора понять, что это не была «революция».

Что же это было?

«Атмосфера растерянности власти и преувеличенной веры в «революцию» (кавычки В. Чернова) было условием необыкновенно благоприятным для превращения России в огромный политический народный университет с многочисленными странствующими лекторами, с общедоступными курсами политики и социализма».

Увидеть в России 1905 —1906 гг. не страну, охваченную революцией, а всего лишь «огромный политический университет» – значит совершенно не понять характера происходивших событий, значит избрать такой пункт наблюдения, с которого реальные очертания классовой борьбы той знаменательной эпохи неизбежно должны совершенно расплыться в тумане общих и пустых фраз о «духовном перевороте» и т. д. и т. п.

Осмелимся доложить неожиданно прозревшему В. Чернову, что революция и есть переход «огромного политического университета», в который превращается страна по мере нарастания и обострения элементов кризиса, к действиям.

«Фабричные мастерские и деревенские сходки были превращены в аудитории», – пишет Чернов, поясняя свою мысль, что «это-де была не «революция», а превращение России в «огромный политический университет». Но только ли в «аудитории»? Из этих «аудиторий» не вышла ли непосредственно волна организованного и массового движения? Или, на взгляд В. Чернова, как и на взгляд писателей из «Вех», небывалые в мировой истории забастовки и крестьянские «волнения» были лишь «экспериментами», чем-то вроде «физических опытов», проделывавшихся «слушателями» по указаниям «странствующих лекторов» для иллюстрации «общедоступных курсов по политике и социализму», по примеру того, как проделываются опыты студентами в университетских лабораториях под руководством профессоров?

Увы! Эта точка зрения, которую в устах «народника», а не вехиста Чернова должно назвать по меньшей мере… легкомысленной, развивается им с удивительной… последовательностью.

«Огромная масса населения, в сущности, была лишь пассивным свидетелем того, как при парализованности и растерянности власти ничтожные, в сущности, кучки энергичных, организованных в левые партии элементов превращаются чуть ли не в хозяев положения… Страна была приучена к тому, что кто палку взял, тот и капрал».

Тут, кажется, легкомыслие «просто» переходит за ту грань, где его трудно отличить от полного разрыва с прошлым.

Ведь обе открытые В. Черновым «сущности»: то, что масса населения была лишь пассивным свидетелем с рабьей психологией (кто палку взял, тот и капрал), и то, что в хозяев положения превращались ничтожные кучки, – ведь обе эти «сущности» отдают чистейшим ароматом «веховской» философии истории.

Если был в русской истории момент, когда масса населения вышла из состояния «пассивного свидетеля» палочных упражнений каких бы то ни было капралов (палка-то ведь все время оставалась в руках «капралов»… старых), если был момент, когда кажущиеся (веховцам кажущиеся) «ничтожными» «кучки энергичных элементов» на деле, на опыте оказались выражающими могучие, миллионные силы, то этот момент приходится на движение 1905 —1906 гг.

Все это факт настолько неоспоримый, что его принуждены констатировать, хотя бы и против желания, даже некоторые из веховцев (напр., г. Струве). Его в иные минуты не станет оспаривать и В. Чернов. Почему же ему под перо подвернулись утверждения прямо противоположные ? Мы к этому еще вернемся, а покуда попробуем проследить за его дальнейшими выводами.

Прежде всего это те выводы, что нужно покончить с «иллюзиями» той эпохи. Иллюзии!.. «Иллюзиям» 1905 —1906 гг. досталось со стороны отвернувшихся от демократии критиков той эпохи столько, что поневоле удивишься, зачем было В. Чернову присоединить и свой голос к этому в достаточной мере опротивевшему хору.

Как «поумневший» муж совета, снисходительно отчитывает этот вождь партии, постоянно щеголявший своей особой «левизной», «кучки энергичных элементов», организованных в «левые партии» за «иллюзионистскую» веру в свои силы, за «мысль, что за ними стоит чуть ли не вся страна», за введение в свои расчеты «мнимых величин» (напр., «сел и деревень»), за веру, наконец, в то, что Россия действительно переживает революцию. На самом же деле, в действительности, было только: «потеря правительством веры в себя и мираж огромной силы направленного против него движения».

В. Чернов призывает задним числом к умеренности и аккуратности:

«Давно пора, – пишет он, – взглянуть на ту эпоху трезвыми глазами, не выставлять к ней неосуществимых требований и не судить ее с точки зрения зародившихся в ее буре иллюзий».

Призыв к «трезвости» плохо прикрывает доподлинный смысл сейчас приведенных слов. Ведь эти слова не более как попытка самооправдания перед веховской критикой. Не судите-де нас строго. Мы сами отказываемся судить о той эпохе с точки зрения «зародившихся в ее буре иллюзий». Ведь что же выходит? Кто питал «иллюзию»? По признанию В. Чернова – «левые». Выходит ведь, что один из вождей партии, сугубо претендовавших на левизну, В. Чернов, обращается к русскому обывателю с просьбой простить ему его «иллюзии», выходит, что В. Чернов отказывается сам судить ту эпоху с своей точки зрения. Это полная капитуляция перед веховской критикой.

Вместо того чтобы поднимать обывателя до своей «тогдашней» точки зрения, он сам капитулирует перед обывательской точкой зрения.

И напрасно. Обывательщины этим запоздалым отказом от «иллюзий» и показанием не умилостивишь (дорого ведь и обывателю яичко лишь к Христову дню), а себя низведешь лишь до типичного представителя по-революционного Katzenjammer’a[120].

Трезвость – великолепная вещь! Именно «трезвости» требовали от Чернова марксисты, когда нападали на мелкобуржуазную утопию «социализации», когда выступили с решительным протестом против утопий единоличных, хотя бы и героических выступлений. Дело шло о «трезвости» во всем споре марксистов с народниками черновского толка: о «трезвости» в оценке соотношения борьбы крестьянской демократии против крепостничества и борьбы рабочей демократии за новый экономический порядок, о «трезвости» в оценке форм массовой и единоличной борьбы.

Но одно дело «трезвость» марксистов, выступивших против мелкобуржуазного утопизма народничества, другое дело «трезвость» «Вех», выступающих против радикализма требований и борьбы рабочей и крестьянской демократии. А Чернов воспринял «трезвость» именно в духе «трезвого» обывателя.

Чем были те якобы «иллюзии», от которых ныне открещиваются на всех перекрестках бывшие люди?

Это было сознание огромности разбуженных к политической жизни народных сил. Этим сознанием жило все движение. Без этого сознания оно не могло бы принять своих действительных размеров. То, что ныне презрительно клеймится именем «иллюзий» , было на самом деле уверенностью в правильности избранного пробуждающейся массой пути и своеобразным выражением воли к победе. Нельзя вести борьбу, не рассчитывая на победу, не веря в победу. Нельзя побеждать, не наступая. Нельзя наступать, не веря в собственные силы. Только бездарнейшим толстовским Пфулям массовые движения могут казаться простой стратегической, чуть не арифметической задачей, решаемой по методу die erste Kolone marchirt, die zweite Kolone marchirt и т. д. Выкиньте из истории того времени все воззвания, все, что писалось или говорилось. Оставьте из всего соответствующего материала лишь цифры, голую статистику, простой подсчет. Взгляните на цифры стачек, крестьянских и прочих[121] волнений… Не превзошли ли эти цифры массового действия всех расчетов всех самых крайних, самых оптимистически настроенных в эту сторону элементов? Не обгоняло ли движение, покуда оно шло вверх, все расчеты, все надежды? Не воплотило ли оно в жизни больше того, что могла рисовать себе и что на деле рисовала самая легко воспламеняющаяся фантазия?

«Русская жизнь, – пишет В. Чернов, – на момент как будто скакнула необыкновенно далеко, так далеко, что самые решительные программы стали казаться самыми своевременными» .

Вот они, «иллюзии»-то! Слишком далеко скакнули со своими решительными программами! Теперь отрезвевший Чернов знает, что «во благовременьи» были тогда отнюдь не решительные программы.

Так проповедуемый Черновым отказ от «иллюзий тогдашней эпохи» знаменует на деле лишь подчинение либеральным иллюзиям, иллюзиям столь прославленной либеральной «реальной» политики.

Некогда марксисты, недостаточно «левые», на взгляд Чернова, присвоили представляемой последним политике характеристику «авантюризма»[122]. Тогда эта характеристика вызвала бурю негодования. Не имеем ли мы, однако, теперь подтверждение правильности этой характеристики во всей десятилетней истории этой политики, не ее ли подтверждает и разбираемая статья, статья в своем роде «юбилейная», подводящая итог десятилетнему развитию? Этот юбилей застает «народничество» в состоянии полного разложения, одним из симптомов которого только и является данная статья Чернова. Банкротство, явно сказавшееся здесь, не менее, если не более рельефно сказалось и во всех других областях партийной идеологии и практики: рушатся самые основы партийных воззрений в области аграрного вопроса, с оглушительной наглядностью терпит крушение характернейший индивидуалистический элемент партийной практики [123] и т. д. Самой характерной чертой этого всестороннего банкротства служит то, что, эмансипируясь от «социалистически»– (на деле: мещански-) утопических элементов своего мировоззрения, люди одновременно разрывают и с демократией, от социального утопизма перескакивают к либеральной умеренности.

Новоявленная черновская трезвенность не ограничивается тем, что выбрасывает за борт «иллюзии той эпохи». Он пытается ныне дать схему той «трезвой политики», которой следовало держаться деятелям революции.

Г. Чернову положение дела в 1905 —1906 гг. рисуется донельзя просто. С одной стороны стояла власть, морально «внутренне ослабленная, но которая по-прежнему физическую силу имела на своей стороне», с другой стороны… «политический университет», представлявший лишь «мираж огромной силы».

Совершенно ясно, что при этом школьническом представлении, подменивающем живой процесс классовой борьбы печальными плодами мысли отрезвевших интеллигентов, вся тактика упирается в одно положение: «надо было годить».

О, трезвенные умы, о, глубокомысленные Пфули, переигрывающие великие акты народной борьбы на шахматной доске домашнего изготовления.

«Впечатление, произведенное первой забастовкой, – пишет Чернов, – было колоссально. Позиции, завоеванные левыми партиями благодаря ей, были как нельзя более благоприятны и для всенародной проповеди своих идей, и для какой угодно широкой организации своих сторонников».

Какая, подумаешь, Аркадия! Но послушаем дальше.

«Этому делу, казалось бы по здравому смыслу, и нужно было посвятить все силы, а не уменьшать собственного престижа неосторожными действиями, рисковавшими вместо демонстрации своей силы превратиться в демонстрацию своей слабости».

И дальше – в стиле смешливого водевильства – Чернов излагает – в семи картинах – легкомысленную и противоречащую «здравому смыслу» тактику левых, не нашедших в себе достаточного «благоразумия», чтобы «годить», и достаточно выдержки, чтобы не «заскакивать» вперед со своими «решительными программами». Чем больше вчитывались мы в «здравомысленные» соображения Чернова, тем сильнее вспоминали мы «здравый смысл» российских либералов, подсказавший им характеристику тактики после 17 октября, как тактики «кровавой и бесплодной».

Надо, поистине, все забыть и стать на какую-то совершенно особую точку зрения, чтобы написать, что после 17 октября условия были как «нельзя более благоприятны и для всенародной проповеди своих идей, и для какой угодно широкой организации своих сторонников» и что эти «благоприятные» условия были испорчены не чем иным, как выступлениями левых, главным образом, второй и третьей забастовкой.

Прямо трудно было ожидать, чтобы аргументы, которые показались г. Морскому удобными для того, чтобы оправдать перед д-ром Дубровиным тактику графа Витте в борьбе с революцией, оказались настолько соблазнительными для В. Чернова.

По Чернову выходит, что с одной стороны было правительство, не осмелившееся наложить свою руку на «благоприятные» для левых условия пропаганды и агитации, а с другой стороны – левые, которые поперли на рожон, раскрыли своими выступлениями «свое бессилие», вывели правительство из столбняка и сами навлекли на себя удар пребывавшей в параличе власти.

Да ведь вы забыли г. Дурново, добродушнейший из историков! На самом деле было как раз обратное: была власть, уже 18 октября перешедшая в наступление, и движение, которое только с боя, пядь за пядью, могло отстаивать завоеванные позиции.

Немедля после 17 октября – погромы, которые с 18 по 24 октября охватывают до 100 городских поселений и которые г. Морским относятся к «предвиденным» элементам политики гр. Витте, – локаут, начавшийся с казенных заводов и, по объяснению того же Морского, «не без ведома гр. Витте»; объявление военного положения в Польше, военный суд для кронштадтских моряков, затем нападение на профессиональную организацию почтово-телеграфных служащих, объявление на военном положении всего района крестьянских волнений и рассылка генерал-адъютантов – вот факты конца октября и начала ноября, которые Чернову угодно назвать «благоприятными условиями» для всенародной проповеди своих идей и для какой угодно широкой организации своих «сторонников» и к которым он считает возможным применять тактику выжидания. Но тут «годить» значило бы очищать позиции без разговоров перед лицом наступающих сил, тогда как нужно было или отбиваться, или подчиниться, как подчинился им на деле либерализм. «Третьего» не было дано именно потому, что это не была ни приятельская партия в шахматы, ни игра в «политический университет».

И по поводу событий того времени непозволительно забывать верные с научно-исторической точки зрения слова Маркса: «В революции, как в войне, всегда необходимо смело наступать, и преимущество на стороне нападающего; и в революции, как в войне, в высшей степени необходимо рисковать всем в решительный момент, как бы неравны ни были силы… Понятное дело, что во всякой борьбе поднимающий перчатку рискует быть побитым; но есть ли основание признать себя побитым и подчиниться ярму, не обнажив меча?» И дело здесь не только в «измене», о которой дальше говорит Маркс, а в том также, что эта тактика оказывается объективно выгоднее.

Та же школьническая теория, или, точнее, типично обывательская схема и та же тактика выжидания шутит плохие шутки с Черновым, когда он приступает к выяснению своего отношения к роли буржуазных, либеральных партий.

На эту тему «Современник» высказался в статье того же Чернова в IX книжке. Статья называется «Либеральный демократ старого типа» и с самого начала вызывает удивление тем, что определение «демократ» отнесено в ней ни к кому другому, как к… С.А. Муромцеву[124]. Из дальнейшего не трудно убедиться, что слово «старый» употребляется здесь в противопоставлении «новому», «желтому» «национал-либерализму» веховцев. Выходит, что «старый» здесь псевдоним «хорошего», а вместе с тем, что Муромцев – в сознании Чернова – выступает как тип хорошего демократа. Но «демократ» есть или точное политическое понятие, или ничего не говорящее слово, прикрывающее ничего не стоящее благоволение ко «всему хорошему»…

Что же дало право Чернову оценить Муромцева «демократом» хорошей школы?

Чернов на протяжении долгих страниц возится с попытками определить внутреннюю сущность муромцевской натуры. Не знаю, интересно ли это. Но ясно, однако, что ничего другого, кроме портрета благонамеренного, аккуратного и работящего чиновника, именно чиновника, в результате этих исследований не получилось. Чернов долго возился с фактами, цитатами, сопоставлял, исследовал, хвалил Муромцева за любовь к труду, сообразил, что именно «вместе с трудом в его натуру глубоко вросло неразлучное с трудом демократическое начало» (что, между прочим, совершеннейшие пустяки: усидчивый чиновник и демократическое начало – две вещи разные!..) – ив результате этих длинных экскурсий обмолвился фразой, хорошо рисующей духовный облик его героя, но за которой совсем незачем было так далеко ходить…

«Муромцев от молодых когтей был благоразумным перестарком», а проще говоря, был чиновником по всему складу своей натуры.

К чему же были все эти хорошие слова о «труде», о глубоко вросшем «демократическом начале», о внутреннем «отщепенстве» от барства, столь обильно рассыпанные Черновым в его характеристике духовного склада Муромцева?

Посмотрим теперь, какой материал был у Чернова для характеристики общественно-политической физиономии Муромцева.

«Муромцев всю жизнь возился то с буржуазией, то с дворянством»… Он «то ухаживает за помещиками, то за купцами, за думцами», пытаясь «сделать запрещенную точку зрения удобоприемлемой (выделено нами. – Л. К.) для этих объектов своего внимания»… Он стоял за «октроированную конституцию»; его единомышленник, Ф. Кокошкин, характеризует его позицию как «признание того, что желательная реформа при всем своем коренном значении д о л ж н а быть произведена не иначе, как при непременном и живом участии самой власти»; он сам писал о своей партии и своей «заботе о вящем утверждении в стране авторитета государственной власти», его друзья свидетельствуют, что в их и его задачи никогда не входил подрыв самого принципа монархии; П. Милюков свидетельствует, что задачей своей Муромцев почитал «примирить страну с властью». Это находит свое разъяснение в словах Гредескула о том, что «Муромцев не находил для себя никакого удовольствия даже в необходимом, исторически неизбежном разрушении». И г. Гредескул, конечно, прав. Отношение Муромцева к «власть имущим» было отнюдь не «разрушительным». В июле 1905 г. Муромцев входит в сношения с гр. Сольским. «Оба остались друг другом довольны». В конце года, по свидетельству г. Милюкова, Муромцев «беседует» с гр. Витте и «принимает по приглашению последнего участие в заседании совета министров, посвященном пересмотру избирательного закона 6 августа». 22 ноября Муромцев опять беседует с Витте.

В эпоху первой Думы, проводя со своего председательского места кадетскую антидемократическую политику, обрывая речи трудовиков и социал-демократов, – Муромцев в то же время ведет переписку с Треповым о кадетском министерстве, беседует о том же с «двумя-тремя сановниками» и, наконец, получает прямое предложение от П.А. Столыпина. Наконец, на «Выборгском» процессе Муромцев объясняет, что видел свою задачу в том, чтобы «отвести» движение с путей решительной борьбы со старым строем. Вот несколько фактов, взятых нами со страниц весьма скупой на подобные признания кадетской литературы («С.А. Муромцев». Сборник статей Винавера, Милюкова, Кизеветтера и др.). Эти факты известны В. Чернову; он их цитирует. А теперь скажите: есть ли во всем этом хотя бы гран, хотя бы намек на какой-либо демократизм? Мог бы высказываться, так вести себя какой угодно демократ, хотя бы наибуржуазнейший, но д е м о к р а т. Не встает ли из этих заявлений, шагов и «бесед» фигура типичного контрреволюционного либерала, ищущего союза с «исторической властью» против демократии? Одного из самых правых членов партии, вся деятельность которой была прямым вызовом демократии, – партии, вся тактика которой была проникнута контрреволюционными тенденциями, все взоры которой были направлены после 6 августа 1905 г. к «верху», а не к «низу», Чернову благоугодно было почесть «демократом»! Мало того, этому либеральному чиновнику он поет гимны. Да ведь как! «С.А. Муромцев, – пишет Чернов, – типичный представитель демократического либерализма старого типа в его «идее». Я хочу сказать, что он был не характерным средним экземпляром данного течения, со всеми его слабыми и сильными сторонами: нет, сильные стороны его были в Муромцеве развиты в наибольшей степени, слабые же – были смягчены… Не без намерения также употребил я термин «демократический либерализм». Ибо в России, наряду с последним, хорошо известен типичный земско-дворянский либерализм, известны даже потуги на либерализм плутократический».

Как видите, на взгляд Чернова, С.А. Муромцев был лучшим представителем сильнейших сторон лучшего из известных видов буржуазного демократизма. Невысоки же требования Чернова! С таким уровнем требовательности только и можно продолжать до сих пор воспевать «парижскую конференцию» 1904 г.[125], на которой «социализм» народнического типа уже при первых шагах движения демонстрировал свое тяготение к «демократам» типа Муромцева и Милюкова.

Не подтверждает ли все это правильности той характеристики, которая уже в 1907 г., на основании всего предшествующего опыта, была дана большевиками позиции «народничества», как позиции постоянного колебания между подчинением гегемонии либералов и «решительной борьбой». Это тяготение мелкобуржуазных элементов к подчинению либерализму должно было особенно ясно сказаться в момент упадка борьбы того класса, который решительно противопоставлял свою тактику тактике либерализма.

Достаточно было хотя бы временного ослабления этого противовеса, чтобы либеральные тяготения сказались, как в статьях Чернова, во всем своем блеске.

В статьях Чернова 1911 г. о «демократе» Муромцеве мы имеем только лишнее свидетельство того, что с 1904 г. единомышленники Чернова ничему не научились.

Не научились даже распознавать за маской своих «союзников» – кадетских «демократов» – подлинные черты контрреволюционных либералов. А уж не кадетская ли партия приложила все старания, чтобы сделать это ясным для всех желающих видеть? Правильно говорит тот же Чернов: «Кому хочется быть одураченным, тот, конечно, всегда будет одурачен» .

Дело тут, однако, далеко не только в желании быть одураченным. Дело в том, что в схеме движения, как она рисуется Чернову, «демократам» типа Муромцева и Милюкова отведено определенное и важное место.

По поводу либеральной тактики соглашений с властью и по поводу комбинаций с министерством из кадетов, в частности, Чернов пишет:

«Я не обвиняю кадетов за то, что они оказались такими щепетильными и сдержанными по отношению к заигрываниям Витте. Я знаю, как много можно сказать против политического флирта с подобным деятелем… Но с точки зрения кадетской тактики тут была допущена несомненная политическая ошибка… Момент был, в своем роде, единственный… Если когда-нибудь за истекшее время кадетская тактика могла принести некоторые плоды, то именно в этот момент. Представители земских либеральных кругов могли занять ответственное положение».

Вы понимаете, читатель? «Я не обвиняю», «я знаю», что «много можно сказать против»… но… но была допущена несомненная ошибка, «момент был исключительный», «кадетская тактика (тактика соглашения с властью) могла принести некоторые плоды».

«Язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли»; но вглядитесь в эти слова, и вы увидите, что ведь, по существу, это упрек «левого» Чернова либералам за то, что они оказались слишком требовательны, слишком щепетильны с властью и «пропустили момент»… пойти с ней на соглашение на ею предлагавшихся условиях. Ведь это полная индульгенция, больше, чем индульгенция контрреволюционному либерализму!

Почему не удались все попытки соглашения, несмотря на наличность доброго желания и с той и с другой стороны, со стороны власти (или хотя бы некоторых ее элементов) и со стороны либералов? Потому что при данных размерах тех уступок, которые давала власть, кадеты не надеялись справиться с революцией. Обостренность гражданской войны – вот где лежала причина кадетской «требовательности и щепетильности». Жалеть, как жалеет Чернов, о том, что «момент был упущен», что комбинация не удалась, – значит или говорить пустые, ничего не значащие слова, или же жалеть о том, что борьба внизу слишком обострилась, что она сразу поднялась на такую ступень, где «примирителям страны с властью» не оставалось места.

И если это так, а это несомненно так, то из хаоса черновского непонимания, легкомыслия и путаницы вырисовывается в конце концов довольно стройная схема.

Мы уже видели, что «это была не революция», что «своевременность решительных программ» была «иллюзией», что движение со своими решительными программами и решительной тактикой «скакнуло» слишком далеко, что для левых правильной тактикой было бы «темпоризирование», мудрая постепенность развития (под ударами г. Дурново). Из всего этого вытекает – по отношению к либеральной тактике соглашений – определенный тактический рецепт: рабочим надо было «погодить» и пропустить вперед «примирителей» – кадетов, «демократов»-Муромцевых.

И эту тактику Чернов рекомендует теперь даже не для июня 1906 г., а для ноября 1905 г. Это логично, но это и значит расписаться в полном непонимании хода и логики классовой борьбы в России в конце 1905 г. и начале 1906 г. Это и значит – за «духовным переворотом» не разглядеть реальных классовых сил, действовавших на арене истории, а за «политическим университетом» не разглядеть страны, вступившей уже на путь действий.

Мы уже видели первый вывод из черновской теории – отказ от «иллюзий того времени». Теперь мы видим и второй – вступление на путь либеральной политики. И этого существа дела не могут скрыть самые яркие антилиберальные фразы. В своих рассуждениях о «прошлом» Чернов дал образчик мещанского «глубокомыслия», образец обывательской оценки. Причем «оценка» эта произведена «обывателем», засосанным контрреволюционным болотом.

Как объяснение того, что было, схема Чернова совершенно неприемлема для того класса населения, который шел и идет во главе освободительного движения. Неприемлема для него и та «мораль», которая получается в результате рассуждений Чернова.

Но, быть может, и эта схема, и эта мораль не есть личное достояние автора: и то и другое очень недурно отражает мысли и настроения отсталых элементов движения, тех именно мещан «гор. Окурова» и жителей «деревни Дурновки», на которых, по словам Чернова, «распространяясь концентрическими кругами и все слабее по мере отдаления от центра, движение сказывалось каким-то глухим и совершенно неопределенным смятением и тревожным ожиданием». Путаное непонимание и естественное – хотя и временное – разочарование, а отчасти недовольство, охватывающее эту среду на другой день после того, как были разбиты надежды и чаяния, связанные с революцией, и отразили статьи Чернова. Там, на этой периферии разбитого движения, естественны разговоры о том, что «рабочие скакнули слишком далеко», что вот если бы они вели себя «поосторожнее», то, может, что-нибудь и вышло, там не изжили еще либеральных иллюзий и там есть еще место для тяготения к либеральным схемам. Бессвязная и недисциплинированная политическая мысль отсталых элементов движения, все время колебавшихся между радикализмом желаний и либеральным кадетским обманом, нашла свое воплощение в рассуждениях Чернова. И далеко не только в области рассмотренных вопросов «колебания» в момент движения увенчались подчинением либеральным схемам в момент его упадка.

Но тому классу, который поставил своей задачей очищение политического сознания широких масс населения от всякого подчинения либеральным и антидемократическим обманам, незачем брать в свои сотрудники идеологов, способных лишь закреплять в своих писаниях предрассудки отсталых элементов. Не сотрудничество, а упорное разъяснение этих предрассудков – вот задача данного момента.

Это, между прочим, и наш ответ на «объединительные» призывы Чернова. «Объединение социалистических фракций» – этот лозунг кажется ему крупным выводом из крупных событий, которых мы касались выше. Но читателю не трудно будет заметить, что, как вывод из рассуждений Чернова, этот лозунг имеет всю видимость пустого, по существу мещанского, благопожелания. Нельзя «объединить» сознания передового класса с предрассудками отсталых элементов движения. Мещанство – думать, что «объединение» наверху разрешит хоть что-нибудь в столкновении различных – передовых и отсталых – элементов «внизу».