Ровно год тому назад в ноябрьско-декабрьском номере «Голоса социал-демократа» за 1909 г. было напечатано начало статьи А. Мартынова «Кто ликвидировал идейное наследство?». Под статьей значилось: «продолжение следует». Предполагавшийся, таким образом, ряд статей должен был явиться ответом на мои фельетоны в № 47—49 «Пролетария», посвященные разбору коллективной работы с.-д.-меньшевиков по исследованию русской революции[113]. Разбирая вышедший тогда 1-й том сборника «Общественное движение в России в начале XX века», автор приходил к двум выводам. Первый вывод заключался в том, что авторы этого сборника (особенно в лице Потресова) разрывают с «исконной идеей русского революционного марксизма», с идеей гегемонии пролетариата. Второй вывод так формулирован автором фельетонов:
«Понятие ликвидаторства шире, чем проповедь ненужности старой партийной организации. Ликвидаторство – известная система политической мысли… и оно является как раз той формой, в которой совершается теперешний исход побывавшей у социал-демократии (главным образом меньшевистской) интеллигенции к новому формирующемуся идейному центру мелкой буржуазии, к новой прослойке либерализма».
Автор намечал и путь ликвидаторства, подчеркивая связь этого н о в о г о течения с истинами с т а р о г о экономизма. «По следам Струве, по следам «Кредо», по следам «экономистов» – этой характеристикой кончался первый фельетон, а второй – предлагал авторам сборника вчитаться в некоторые места «Вех», чтобы обрести там «свою собственную политическую мудрость в ее наиболее отчетливой форме». Фельетоны заканчивались указанием на то, что к удовольствию всех русских марксистов ликвидация марксизма в разбираемом сборнике не будет покрыта именем Г. В. Плеханова, который в объявлениях о сборнике фигурировал в качестве одного из его редакторов. Об этом говорил, прежде всего, особый листок, приложенный к сборнику, а затем и выход Г.В. Плеханова из редакции «Гол. с.-д-та», сообщенный публике в его «письме в редакцию» в майском номере этого журнала за тот же 1909 г. Автор фельетонов не мог, однако, хотя бы в качестве иллюстрации своего мнения о коренном противоречии позиции А. Потресова и других сотрудников сборника с идеями «Группы осв. труда» сослаться на оценку этих позиций Г. В. Плехановым. И это по той простой причине, что он ее не знал. Листок, приложенный к разбиравшемуся сборнику, не только не упоминал об идейном расхождении и его пунктах предполагавшегося редактора сборника Г.В. Плеханова и других его редакторов, но специально оговаривал, что статья А. Потресова не подвергалась редакторскому просмотру Г.В. Плеханова. Для чего понадобилась эта разоблаченная впоследствии неправда редакции сборника – неизвестно, но, во всяком случае, она стремилась скрыть действительные причины ухода Г. В. Плеханова: ясно ведь, что редактор не мог отказаться от редакторства по поводу нередактированной им статьи. Трехстрочное же письмо т. Плеханова в майском номере «Голоса» просто сообщало о выходе его из редакции без всякой мотивировки. Известно, что уже после появления моих фельетонов Мартов и Потресов подняли сильный шум по поводу того, что им-де неизвестно, какие мысли в статье Потресова послужили первопричиной разрыва Плеханова и «Общ. дв.» и «Голосом». Известно также, что это последнее было неправдой. Плеханов опубликовал впоследствии целый ряд писем, адресованных им Мартову и Дану еще до выхода сборника в свет и выяснивших основы разногласия Плеханова с Потресовым так, как они ему представлялись[114].
Не менее известно и еще одно обстоятельство. В № 42 «Пролетария», в статье, посвященной декабрьской конференции 1908 г., т. е. в то время, когда, по словам Мартова, вопрос о ликвидаторских тенденциях ни разу не поднимался в коллегии «Голоса», было указано на статью Потресова и прямо поставлен вопрос: «настолько ли прогрессировал тов. Плеханов, что и он молча прикрывает это ликвидаторство основ революционного марксизма?» Теперь уже известно, что редакторы «Голоса» имели ответ на этот вопрос в ныне опубликованных письмах Плеханова гораздо раньше, чем его получила читающая публика, между прочим, и те, кто этот вопрос ставил.
Вот, в то время, когда редакторы «Голоса» и «Общ. Движения» находили выгодным скрывать от читателей, что именно ликвидаторство А. Потресова оказалось неприемлемым для Г.В. Плеханова, и появились фельетоны «Пролетария». Это не могло понравиться дипломатам ликвидаторства. Еще менее, конечно, понравилось им то, что вышедший несколько времени спустя после написания не понравившихся ликвидаторам фельетонов № 9 «Дневника» Плеханова косвенно подтвердил несовместимость точки зрения Потресова с точкой зрения революционной социал-демократии кратким пояснением выхода Плеханова из редакции «Общ. дв.». Собственно «точки зрения» А. Потресова касалась в этом пояснении следующая фраза: «Уже при первом чтении первой части статьи Потресова я увидел, – писал Г. Плеханов, – что он совершенно потерял способность смотреть на общественную жизнь, в ее настоящем и прошлом, глазами революционера». Это было уже настолько неприятно, что один из редакторов «Голоса» немедля же напомнил Плеханову, что плехановская критика не смеет касаться «издателя Бельтова»[115]. Это обнаружило большую заботливость о плехановском «добром имени», но это не подействовало.
Перед дипломатами из «Голоса» оставался один выход: объявить, что в пользу своего решительного приговора Г. Плеханов не может привести доводов по существу, а что те соображения, которые приведены в фельетонах «Пролетария», представляют злостную, совершенную с заранее обдуманным намерением «фальсификацию истории, сознательно сбивающую с толку рабочих». Достаточно было, казалось гг. ликвидаторам, объявить шаги Г. Плеханова результатом истерии, а доводы «Пролетария» фальсификацией истории, чтобы «честь» А. Потресова была спасена. Первым взялся засвидетельствовать это не кто иной, как А. Мартов, – писатель, известный хладнокровностью и объективностью своих оценок, – второе было поручено доказать никому другому, как Мартынову, – писателю, известному своей неизменной преданностью идеям «Группы освобождения труда», с которыми он боролся, будучи «экономистом», и борется, будучи «ликвидатором», и которых он не понимал никогда.
Именно последнее обстоятельство и заставило, вероятно, А. Мартова передать это дело А. Мартынову. Там, где А. Мартов не мог быть искренним, А. Мартынов мог до конца блистать искренностью своего непонимания.
Автор статей в «Пролетарии» писал: идеи А. Потресова есть ликвидация основных идей «Группы Освобождения Труда», исконных начал революционного марксизма. Это легко опровергнуть, подумал Мартынов: стоит лишь напомнить этим «Иванам, не помнящим родства», что «Группа освобожд. труда» уже в 1885 г. предвосхитила идеи А. Потресова 1909 – 1910 гг. Для всякого другого это стоило бы немало труда, но для А. Мартынова это ничего не стоило: он уже 10 лет тому назад воспринимал идеи «Группы осв. труда» как оппортунист, т. е. как А. Потресов теперь.
Автор статей в «Пролетарии» доказывал, что грехопадение потресовского ликвидаторства заключается в том, что он рабочий класс рассматривает с точки зрения одного из орудий революции, а не, наоборот, революцию с точки зрения интересов рабочего класса. Позвольте, воскликнул А. Мартынов, но ведь это же и есть точка зрения «Группы осв. труда»; ведь это же Г.В. Плеханов сказал: «Рабочий класс очень важен для революции». В чем же вы видите расхождение А. Потресова с Г. Плехановым? Вы сознательно, чтобы обмануть рабочих, чтобы польстить Плеханову, фальсифицируете историю!..
С «лестью» А. Мартынов поторопился: какая уж тут «лесть» сказать, что Г. Плеханов ни в 1885-м, ни в 1889-м, ни в 1900-м, ни в 1902 гг. не был похож на А. Потресова и что он оказывает большую пользу русской социал-демократии, «отказываясь прикрыть своим именем» потресовщину в 1909 г. Или Мартов и Мартынов полагают, что отречься от потресовщины значит проявить очень лестные для социал-демократа черты? Мы этого не думаем. Для этого вполне достаточно просто естественных черт революционного социал-демократа. Никогда не судите по себе, т. Мартынов, относительно этих черт!
Вы не хотите «льстить» Плеханову. Однако вы произвели г. Плеханова в Иоанна Предтечу Спасителя – Потресова. Не максимум ли это возможной для вас, исповедующего потресовщину, лести по отношению к Плеханову?
Тут мы должны посетовать на т. Плеханова.
Он лишил нас большого удовольствия присутствовать при зрелище того, как А. Мартынов доказывал бы нам, что, собственно, вся история русской социал-демократии – «Группа осв. труда», «Искра», «Заря» – были только предвосхищением потресовского ликвидаторства. Это была бы забавная история русской социал-демократии. Но у Г. Плеханова не хватило терпения. Прочитав статью А. Мартынова, он не стал дожидаться ее продолжения и заявил приблизительно следующее: те мысли, которые А. Мартынов вкладывает в уста «Группы осв. труда», действительно, как две капли воды, похожи на мысли Потресова, ибо эти мысли оппортунизма. Их Потресов не ликвидировал. Но это не те мысли, на которых зижделась деятельность «Группы осв. труда». Это мысли Аьва Тихомирова, народовольца, а впоследствии ренегата революции.
Обещанного «продолжения» статей Мартынова не потребовалось. Оказалось, достаточно одного «приступа». Мартынов успел уже в нем очень убедительно доказать:
1) что он не понимал принципов «Группы осв. труда»;
2) что, поскольку ему приходилось оперировать с идейным наследием этой группы, это непонимание помогало ему искажать их на свою, оппортунистическую потребу;
3) что искаженных на оппортунистический вкус мыслей «Группы осв. труда» Потресов не ликвидировал;
4) что поэтому у Г. Плеханова было достаточно оснований, чтобы заявить о несоответствии мыслей, искаженных на оппортунистический лад Потресовым, и неискаженных мыслей «Группы осв. труда»;
5) что поэтому же всякий интересующийся судьбами марксизма в России, сопоставив статью Потресова и основные принципы революционного марксизма, имел достаточно и побуждений, и оснований, и материала для того, чтобы утверждать, что А. Потресов, – отнюдь не ликвидируя А. Мартынова 1899 —1910 гг., – ликвидирует Г. Плеханова 1885-го и 1889 гг., отнюдь не ликвидируя «Кредо» г. Кусковой – ликвидирует «Задачи русских социал-демократов» т. Ленина, отнюдь не ликвидируя «Рабочее дело» – ликвидирует революционную «Искру»;
6) что ликвидировали и ликвидируют «наследства» те, кто видит в потресовской, мартыновской, «голосовской» философии обобщение своей практики в революции и своего понимания задач пролетариата.
Таким образом, А. Мартынов, взявшись доказать, что у авторов статей против Потресова имелось желание, но не было д о в о д о в, доказал, что он-то руководствовался лишь голой потребностью во что бы то ни стало присвоить себе не принадлежащее ему наследство.
Попытка не удалась. И теперь, после года ожиданий «продолжения», мы были бы слишком наивны, если бы предположили, что А. Мартынов и редакция «Голоса с.-д.» найдут в себе достаточно смелости, чтобы продолжать свое исследование по интересному вопросу о том, «кто же ликвидировал идейное наследство». С этим писателем и с этой редакцией спор кончен.
Надо, однако, надеяться, что найдутся все же Стивы Новичи[116], которые сделают для себя те выводы, которые жеманятся сделать и Мартынов, и «Голос соц.-дем.». А если они найдутся, они скажут прямо: да, мы ликвидируем «исконные начала русского революционного марксизма», с наследством «Группы осв. труда» нам нечего делать.
Но с ними нам не придется спорить. Для наших отношений найдутся другие выражения. А спор о том, «кто ликвидировал идейное наследство» – кончен. Его ликвидируют Потресовы, а их ликвидацию защищают Мартыновы и Мартовы, естественно видящие в ликвидаторской философии Потресовых идеологическое завершение своей ликвидаторской практики. Они-то ведь знают, что эта философия отражает не только их сегодня и их завтра, но и их вчера.
Через три месяца. За время, протекшее от написания этой заметки до ее напечатания, вышло еще несколько номеров «Голоса соц.-дем.». Наше предсказание исполнилось: Мартынов не продолжает в них своего «исследования» о наследстве. Оправдалось и второе наше предсказание: Левицкие, Герасимовы и прочая ликвидаторская братия договорили то, что жеманился сказать Мартынов. «Лиха беда – начало»…[117]
Разлагающее влияние контрреволюции глубже всего сказалось на партии социалистов-революционеров. Однако фактическое разложение этой партии и шедшая внутри ее глубокая ликвидация социалистических и революционных элементов прикрывались обычной у этой мелкобуржуазной партии революционной фразой и усердно поддерживавшейся лицемерной вывеской единства партии.
В революцию 1905 г. партия эта вступила в качестве идеолога революционно настроенной интеллигенции, строящей свои расчеты на крестьянском революционно-демократическом движении. Поскольку в крестьянском движении, направленном против помещичьего землевладения, несомненно имелась «уравнительная», элементарно-социалистическая тенденция, идеология сгруппировавшейся в партии эс-эров интеллигенции получила субъективную окраску социализма, объективно отражая мелкобуржуазные социалистические иллюзии. Рядом с этими элементами мещанского социализма в идеологии партии громадную роль играли чисто интеллигентские тенденции единоличной террористической борьбы против самодержавия.
Контрреволюция обоим этим основным элементам партии эс-эров нанесла сокрушительные удары. Революционное крестьянское движение 1905—1906 гг. не увенчалось успехом, на смену ему пришла столыпинская попытка аграрной реформы сверху, опиравшаяся на хозяйственно-сильные буржуазные элементы деревни.
Партия эсеров не могла не осмыслить этой политики, ни нащупать в противовес ей какой-либо практической классовой позиции и мало-помалу превращалась в реакционных идеологов земельных порядков, обреченных историей на слом.
Что касается интеллигентских групп партии, которые определяли всю политику и тактику ее, то уже во время революции они доказали свою полную неспособность противостоять либерализму (иллюстрацию этого мы видели в статье «Блок вчерашнего дня»). Характерным образчиком коренного расхождения между эс-эровскими интеллигентами, неизменно капитулировавшими перед кадетами, и подлинными стремлениями крестьянской массы надо считать политику той и другой группы в Государственных Думах. (Это расхождение прослежено в книге Ленина «Аграрная программа русской социал-демократии в первой русской революции».)
В эпоху контрреволюции этой интеллигентской группе эсэров был нанесен сокрушительный удар разоблачением провокаторской роли главы боевой организации партии и фактического руководителя всей террористической работы – Азефа. Двусмысленная роль виднейших членов партии, как В. Чернов, Б. Савинков и др., до конца защищавших Азефа, а затем безнаказанно выпустивших его из своих рук, вызвала громадный кризис внутри партии.
Несмотря на стремление во что бы то ни стало сохранить официальное единство партии и примирить внутри ее фактически далеко расходящиеся элементы, партия фактически делилась на 3 группы. В одну сторону уходили чистые террористы, называвшие себя тогда левыми социалистами-революционерами и фактически совершенно порвавшие с социализмом. В другую сторону уходили умеренные элементы партии, фактически порвавшие и с терроризмом, и с социализмом и явно превращавшиеся уже тогда (1910—1914 гг.) в идеологов буржуазных верхушек деревни (Авксентьев, Бунаков и др.). Эта группа издавала в эти годы журнал «Почин», отражавший явный упадок революционных стремлений в среде партии с.-р. Кстати сказать, именно эта группа с самого начала войны окончательно порвала с последними остатками социализма и целиком перешла на точку зрения оборончества. Этой же группе принадлежала руководящая роль в партии эс-эров после февральской и до октябрьской революции 1917 г.
Центровая группа партии (Чернов, Ракитников и др.) пыталась замазать раскол и разложение партии и при помощи красивых фраз и революционной жестикуляции прикрыть глубокое идейное и социальное банкротство партии.
Нами, большевиками, наблюдавшими в годы контрреволюции это моральное, идейное и социальное крушение партии социалистов-революционеров, не исключалась, однако, тогда возможность, что из осколков этой партии может создаться подлинная крестьянская партия, идущая до конца в республиканской демократической борьбе против монархии и помещичьего землевладения, но окончательно ликвидирующая свои претензии на социализм. В борьбе против царизма такая откровенно-буржуазная, но революционная и демократическая партия, организующая верхи крестьянства, несомненно, могла бы сыграть положительную роль. Для этого, однако, требовалось, чтобы партия эта не только скинула лживые и явно не идущие к ней одежды социализма, но и заняла позицию непримиримой борьбы с кадетским либерализмом. Господа Черновы оказались не способны и на это: сохраняя лживую, «социалистическую» фразеологию, они прикрывали ею свое фактическое подчинение политике кадетов.
Характеристика эс-эровской партии в этот период дана на двух образцах: на статьях Чернова, в которых ясно выразилась зависимость эс-эровской идеологии и политики от буржуазного либерализма, и на романе Савинкова-Ропшина, в котором отразились типичное для широких кругов эс-эров интеллигентское отречение от массовой борьбы и беспринципный авантюризм, прикрытый по контрреволюционной моде мистическо-индивидуалистическим плащом. И Чернов в разбираемых ниже статьях, и Савинков в своем романе целиком показали те именно черты эс-эровской интеллигентщины, которые так широко и наглядно развернулись в 1917-м и последующие годы.