К изучению социальных явлений можно приступать с различными методами в руках. Но из всех возможных методов изучения социальных явлений два особенно характерны. Один из них, которым руководствуются марксисты, заключается в изучении внутренней логики развертывающегося процесса.

Другой метод нашел себе точное отражение в тех словах, которыми поэт-барин, граф Алексей Толстой, характеризовал свое отношение к мужику:

Русскому рабочему движению так не повезло, что за его историю в революционные годы брались до сих пор писатели, придерживающиеся – к большому ущербу для результатов их исторических трудов – метода графа Алексея Толстого. Первый «историк» «пролетариата в революции», Череванин, установил, как известно, что пролетариат, несомненно, «пропил урожай», и потому отказал ему в своем «уважении».

Теперь второй публицист, взявшийся за эту же тему, написавший очерк под заглавием: «Рабочие в 1905 —1907 гг.», Д. Кольцов[111], на протяжении 10 печатных листов пытается убедить читающую и интересующуюся рабочим движением публику в том, что Череванин прав и что поелику «мужик» пропил-таки урожай, он никакого уважения не заслуживает.

Нельзя сказать, чтобы наш новый «историк» был совершенно лишен способности смотреть на свой предмет – рабочее движение в 1905 —1907 гг. – глазами исторического материалиста. Он делает иногда попытки проникнуть в самый механизм пролетарского движения в России, у него иногда пробивается – слишком слабо, правда, – стремление понять ту закономерность, которая руководила сменой форм революционного движения пролетариата. Но, увы! это только попытки, только поползновения, вернее, воспоминания о марксистской точке зрения.

Господствующим же и определяющим является для Д. Кольцова угол зрения бухгалтера, сверяющего грандиозный процесс выступления российского пролетариата на революционный путь с приходно-расходной книгой, составленной для российской революции общественным мнением российского либерализма.

Надо сказать, что с этой точки зрения перетряхивать – по-кольцовски – еще раз историю рабочего движения за время революции было, пожалуй, излишним трудом: перед судом мещанской политической бухгалтерии приговор над ним вынесен и экзамена перед этим судом российский пролетариат не выдержал… Бесплодность тактики пролетариата после 17 октября стала уже общим местом нашего либерального общественного мнения. Результатом «безумия» (см. «Пролетариат в революции», стр. 67) объявил революционные выступления пролетариата после манифеста Череванин. Результатом «революционных иллюзий» объявляет теперь ноябрьско-декабрьское движение Д. Кольцов.

Бесплодная и безумная тактика, выросшая на почве революционных иллюзий, – такова та формула, в которой великолепно умещается и сожительствует корыстный «реализм» либеральной оценки рабочего движения с бескорыстной ограниченностью социал-демократического оппортунизма.

И еще характернее этой общей оценки то обстоятельство, что она специально приурочена к ноябрьско-декабрьскому периоду.

Перелистайте очерк Д. Кольцова. Его первые 7 главок посвящены описанию эпохи от 9 января до 17 октября 1905 г. Вы не найдете в этих главах ни самомалейшего умения понять закономерность того процесса, который вел пролетариат от частных забастовок к всеобщим стачкам, политическую всеобщую стачку делал этапом классовой борьбы с буржуазией и, наконец, сливая воедино максимальные политические и минимальные (в смысле нашей программы) экономические требования, делал восстание неизбежным. Но зато вы не найдете в этих главах никаких словечек о «революционных иллюзиях», об «увлечении», о «переоценке своих сил», о «недооценке» сил врагов и т. п.

Требование 8-часового рабочего дня, всеобщие стачки, сражение в Иваново-Вознесенске, баррикады в Лодзи, восстание в Одессе, все, что уже летом 1905 г. являлось провозвестником решительных мер борьбы и что в октябрьско-декабрьский период получило свое полное развитие, милостиво регистрируется нашим историком, не вызывая в нем сомнений насчет уместности и плодоносности этих форм борьбы. Конечно, он не преминет скорбно пожалеть, приступая к описанию летних месяцев 1905 г. – месяцев начавшейся вооруженной борьбы, – о том, что «боевые задачи начинают брать верх над всеми другими» (?), но – в общем и целом – он приемлет и баррикады, и восстание, и повышенную экономическую борьбу, и даже «боевые задачи»… до 17 октября. Но вот манифест дан… и наш историк решительно отказывается от роли объективного описателя, он чувствует, что теперь как раз вовремя перейти к роли критика… пролетарской политики. С его точки зрения, так близко в этом вопросе подходящей к соображениям г. Милюкова, пролетариат после 17 октября решительно начинает «пропивать» не только свой, но и чужой «урожай». Все, что делает пролетариат в ноябрьско-декабрьские дни, преисполнено ошибок, заранее обречено на неудачу и является плодом «переоценки своих сил».

Это распределение света и тени в рабочем движении по сю и ту сторону сакраментальной даты 17 октября поневоле внушает опасение, что наш историк рабочего движения не уберегся от соблазнительных конструкций российского либерализма, для которого 17 октября есть тот момент, когда революция, до того «великая и славная», перешла в «безумие стихий». Для либерализма этот взгляд естественен и неизбежен как раз постольку, поскольку для него ясен объективный смысл революционной борьбы после 17 октября. Ибо как раз ясное понимание характера этой борьбы и заставляло либерализм ждать того, чтобы народная борьба не выходила за рамки добытого результата – манифеста.

Но когда марксист приходит к той же характеристике послеоктябрьских выступлений пролетариата, то для этого может быть только два основания: или то, что этот «марксист» смешал бессознательно точки зрения революционного пролетариата с точкой зрения либерализма, или же то, что он не понял характера послеоктябрьских событий. Д. Кольцов может выбирать.

Для российской революции 17 октября есть тот момент, когда она уперлась в задачу борьбы за власть. Если до манифеста объективные рамки, в которых двигался революционный процесс, определялись давлением на старую власть, то продолжение борьбы после манифеста означало переход к завоеванию власти. Из понимания этого выросло различное отношение либерализма к дооктябрьской и октябрьско-декабрьской эпохам. Из непонимания этого обстоятельства выросла «критика» Д. Кольцова.

Уже в преддверии октябрьско-декабрьской эпохи Д. Кольцов начинает «критику» пролетарской борьбы, поскольку эта борьба переходила в борьбу революции за власть.

«Обнаруживалось, – пишет он на стр. 226, – ставшее впоследствии роковым, стремление этой (рабочей) армии обходить встречающиеся на пути неприятельские позиции, а не укреплять их за собой. Даже наиболее передовым отрядом этой армии была гораздо более по душе эта, имеющая чрезвычайно радикальную внешность тактика, чем другая, стремящаяся предварительно использовать в своих интересах всякую неприятельскую позицию в целях укрепления своих собственных рядов». Некоторое оправдание для пролетариата Д. Кольцов находит в том, что «без привычки к организованной жизни он (пролетариат) не знал бы, что ему делать с завоеванными позициями, какие части их можно ассимилировать и какие надо отбросить»… (выделено всюду нами. – Л. К.).

О чем речь? – может спросить изумленный читатель. Разве то широкое, митинговое и забастовочное движение, слившее воедино экономические требования рабочих и их протест против бюрократического метода их разрешения, которым петербургский пролетариат ответил на комиссию Шидловского, было обходом неприятельской позиции? Разве еще более грандиозное сентябрьско-октябрьское движение, сметшее булыгинскую Думу, было обходом неприятельской позиции? И, наконец, в самом бойкоте 1-й Думы, на сторону которого, по словам того же Д. Кольцова, стали «наиболее активные, наиболее сознательные элементы» рабочего класса (стр. 265), была ли тенденция «обойти препятствие»?

Конечно, пролетариат не только не может, но и должен работать над «укреплением собственных рядов» и тогда, когда эта работа по необходимости ограничена рамками, предписанными неприятелем. Но противопоставлять этот метод «укрепления своих рядов» тому методу непосредственного нападения на неприятельские позиции, который характеризует весь 1905 г. и высшее оправдание которого в том, что он пробудил и поставил на боевую позицию миллионы пролетариев, можно только окончательно погрязнув в легализме.

О чем действительно не было речи в 1905 г., – это о той тактике «ассимилирования», которую (быть может, бессознательно?) Д. Кольцов противопоставляет тактике решительной борьбы.

«Ассимилирование» в политике не может быть не чем иным, как взаимоприспособлением.

Взаимоприспособление монархии Романовых и потребностей буржуазии было руководящей идеей либерализма за весь период его политического существования, идеей, противопоставленной решительной борьбе за власть. А теперь наш «историк» становится на ту же точку зрения, проповедуя пролетариату задним числом – для 1905 г. – тактику «ассимилирования» неприятельских позиций и называя тактику прямой борьбы «роковой» и продиктованной «социальной ограниченностью» русского рабочего класса.

И разве не дополняют друг друга в своей ограниченности тактика, игнорирующая для 1909 г. работу в так наз. «легальных возможностях», и тактика, рекомендующая «ассимилирование» для 1905 г.?

Для «историка», объясняющего нетерпимость революционной тактики российского пролетариата наличностью в его среде сильных «мещанских и крестьянских элементов, внешний радикализм которых соответствует их социальной ограниченности» (стр. 226), для подобного историка смысл деятельности Советов Рабочих Депутатов должен остаться, конечно, тайной за семью печатями. Тот, кто вздумал бы по «очерку» Д. Кольцова составить себе представление о деятельности этих организаций, должен был бы прийти к заключению, что их господство было господством легкомыслия, опрометчивости, революционной фразы, детских иллюзий и преступного отношения к тем задачам, ради которых они вызваны были к жизни. И мы не станем оспаривать естественности такого представления для наблюдателя, для которого борьба революции за власть теряет всякий смысл с того момента, как от этой борьбы отказывается буржуазный либерализм.

Но Советы Рабочих Депутатов и весь октябрьско-декабрьский период для пролетарской борьбы не принесли ничего принципиально нового: этот период лишь синтезировал, резче очертил и поднял на высшую ступень те тенденции и формы, которые зародились еще до 17 октября. Но то, что до 17 октября покрывалось «общенациональным» характером борьбы, что «прощалось» пролетариату, как необходимому орудию буржуазной революции, встретило решительный отпор, когда развитие его борьбы показало, что пролетариат не имеет возможности остановиться и пытается превратить самое революцию в орудие своих классовых интересов.

Но именно это последнее, это стремление пролетариата из илота – раба буржуазной революции стать ее вождем, и возбуждает больше всего негодование у нашего «историка».

Окарикатуривая всю деятельность Совета Рабочих Депутатов, он одинаково клеймит и ноябрьскую забастовку, и борьбу за 8-часовой рабочий день, и надежды на армию, которые, видите ли, с точки зрения этого «реалиста», были величиной «невесомой»… как раз в то время, о котором сосед Д. Кольцова по сборнику, Е. Маевский, пишет: «Ноябрьский протест рабочего Петербурга упал на чрезвычайно благодарную почву». Именно в ноябре и, надо полагать, в значительной степени благодаря этому протесту, движение в воински х частях приняло широкие размеры. Этот момент – приблизительно середина ноября, – быть может, был самым опасным моментом для старой власти за все время русской революции (стр. 126).

Что же касается специально декабря, то для его характеристики почтенный историк не нашел других слов, как следующие:

«В так называемых вооруженных восстаниях участвовали почти исключительно дружинники, т. е. члены боевых организаций, созданных во время погромов в целях самообороны. Это было своего рода заместительство в восстании, которое, как всякое заместительство, могло создать только иллюзии относительно действительного настроения масс. Когда период восстаний прошел, то эти «боевые дружины» остались как чужеядный нарост, с которым рабочему движению кое-где приходится бороться и по сие время» (стр. 248).

Так называемые восстания… заместительство… чужеядный нарост… боевые дружины (в иронических значках), с которыми приходится бороться, – такова эта оценка высшего пункта народной и пролетарской борьбы, данная на страницах – увы! – социал-демократического издания. Мы не вправе, конечно, требовать от Д. Кольцова исторического понимания, но можно, казалось бы, надеяться хоть на каплю политического чутья…

Отсутствие того и другого Д. Кольцов покрывает крохотной теоретикой, которую зато не перестает жевать на всем протяжении своего очерка. Она сводится к тому, что поражение революции является «логическим результатом самоизоляции пролетариата в буржуазной революции» (стр. 225, выделено нами. – Л. К.).

Мы слышали в революционную эпоху из социал-демократических рядов призыв к «изоляции реакции». Но, признаться, в первый раз слышим обвинение пролетариата в том, что он в эпоху революции занимался тем, что сам себя изолировал.

Несколькими строками выше выписка из статьи единомышленника и товарища Д. Кольцова по сборнику засвидетельствовала нам состояние армии в эпоху «самоизоляции» пролетариата. Вы помните, уважаемый историк? – «благодаря ноябрьскому протесту (который вы называете «ноябрьским поражением») (стр. 238) петербургских рабочих – движение в воинских частях приняло широкие размеры. Этот момент был самым опасным моментом для старой власти за все время революции».

От армии ли «самоизолировал» себя пролетариат, почтенный историк?

Теперь послушайте другого своего единомышленника и тоже товарища по изданию, П. Маслова (N.B. Мы нарочно цитируем ваших единомышленников, ибо их вы лишены возможности заподозрить по череванинскому рецепту в «увлечении» и в том, что они слишком «горячие головы».) Если вам недосуг перечитать все те 25 страниц и те 10 главок, которые этот ваш единомышленник должен был посвятить простому описанию «крестьянского движения» после 17 октября, т. е. за октябрь, ноябрь и декабрь 1905 г., то перечитайте, по крайней мере, хоть эти его заключительные слова.

«В итоге осеннего крестьянского движения в России оказались сожженными, разграбленными, вообще уничтоженными свыше 2000 усадеб, причем убытки только по 19 затронутым движением губерниям определяются… в 29 миллионов руб. Крестьянским движением конца 1905 г. было охвачено более 160 уездов Европейской России, не считая Кавказа и Польши» (там же, т. II, ч. II, стр. 260—261), и на тех же страницах вы найдете указание, что это крестьянское движение было не чем иным, как восстанием.

От кого же или чего же изолировал себя пролетариат в октябрьско-декабрьские дни? И какими методами «самоизолировался» он? Читателю не трудно ответить на эти вопросы. Пролетариат оказался изолированным от либеральной буржуазии и ее предательской тактики своей революционной борьбой, пробуждавшей к революционной жизни армию и крестьянство. Историку-меньшевику, историку-ликвидатору может не нравиться революционная тактика пролетариата, ему может казаться большой ошибкой политический разрыв пролетариата с буржуазией, поставивший пролетариат во главе революционной деревни и революционизирующейся армии, ему может даже казаться, что самоограничение пролетариата в революционной борьбе спасло бы буржуазную революцию, но все это не дает ему еще права утверждать, что пролетарская борьба покоилась на «революционных иллюзиях» и «невесомых величинах» и что тактика его была тактикой «самоизоляции».

И незаконен ли будет теперь вопрос о косоглазии почтенного «историка»? Мы уже видели, как странно легли для него тени и свет по ту и сю сторону царского манифеста. Теперь мы убеждаемся, что стоит сойти со сцены либеральной буржуазии, и ему уже начинает казаться, что на сцене ничего нет, хотя его сотрудники и докладывают ему почтительно о крестьянском восстании, о массовом движении в войсках, наконец, о «так называемых» вооруженных восстаниях в городах. «Самоизоляция»! – изрекает наш историк. «Изолируйтесь от заразы либерального недомыслия», – должна ответить этому историку социал-демократия.

* * *

Жалкое словечко о «самоизоляции пролетариата в буржуазной революции» вскрывает только ту жалкую идейку, с которой наш историк подошел к рабочему движению в революции. Идейка эта в том, что, ежели бы пролетариат вместо фантастической «самоизоляции», которой он будто бы занимался, занялся реальным «самообкарнанием» своей революционной борьбы, то из этого проистекло бы нечто полезное для «общенациональных» задач.

На фоне крестьянского движения, при звуках стремительно разраставшихся (слова Е. Маевского) солдатских и матросских бунтов, в самый опасный момент для старой власти и на пороге нового взрыва крестьянского движения Советы Рабочих Депутатов должны были стать и стали завязями новой революционной власти и, как таковые, органами непосредственной борьбы за власть, вырываемую из рук старого режима. В этой своей борьбе они не могли апеллировать к самоограничению пролетарской борьбы во имя тех слоев буржуазии, которые в борьбе революции за власть видели угрозу не только старой монархии, но и своим мечтам о новой монархии.

Пролетариат апеллировал не к ограниченности революции, а к ее расширению, хотел опираться и опирался не на колеблющийся либерализм буржуазии, а на радикализм крестьянских слоев. Поэтому он вполне заслужил упрек Д. Кольцова в том, что он опирался на «иллюзию, дававшую возможность видеть на исторической сцене только себя и больше никого» (стр. 234), в том, что он оперировал «невесомыми величинами» и принимал их за «реальные факторы» (стр. 236 – 237) и, наконец, в том, что его призывы «к удесятерению работы для планомерной подготовки последней всероссийской схватки» выросли на почве беспочвенного «оптимизма».

Но как раз то, что мещанину представляется апелляцией к «невесомым величинам» и беспочвенным «оптимизмом», было для пролетариата апелляцией от предательского поведения либерализма к основным силам революционного процесса, не «оптимизмом», не верой, не взрывом чувства, а глубоким сознанием неизбежности революционного пути развития и готовностью на этом пути положить к ногам истории всю накопленную энергию и весь запас своего революционного воодушевления. Именно эта апелляция к «невесомым величинам», эти «иллюзии» и «оптимизм», свидетельствующие о том, что пролетариат, если и не был в контакте с либерализмом, зато был в контакте с гением революции, – это и сделало движение российского пролетариата принципиально революционным, залогом и источником всякой будущей российской революции, придало ему тот интернациональный характер, который сделал движение российских рабочих в рамках буржуазной революции исходным пунктом нового этапа в борьбе международного пролетариата за социализм. Умственное мещанство не видит этого: его «реализм» заключается в том, чтобы не ценить всего того, что поднимается над уровнем сегодняшних записей его приходно-расходной книги.

Революция разбита… не достаточно ли ему этого, чтобы обрушить на голову пролетариата упреки в «переоценке» сил, а на его представителей излить язвительную иронию обманувшегося мещанина по поводу их «спешки» (стр. 236), опрометчивости, слов «о последнем бое»?

Мещанский аршин, издевающийся над пролетарской борьбой, – это такое зрелище, от которого поневоле потянет на свежий воздух. Читатель не посетует поэтому на длинную цитату: она взята из «очерка», тоже написанного после разбитой революции, она оценивает такой момент в революции, который можно по его решающему значению приравнять к ноябрю—декабрю 1905 г., наконец, и весь «очерк», и данное место «тоже» критикует поведение пролетарских групп в революции. Сравните эту оценку с той, для которой девизом служат слова: ах, поторопились, ах, переоценили, ах, «о последнем бое не могло быть и речи»!..

«Но в революции, как в войне, всегда необходимо смело наступать, и преимущество на стороне нападающего; и в революции, как в войне, в высшей степени необходимо рисковать всем в решительный момент, как бы неравны ни были силы… Правда, собрание и народ, если бы сопротивлялись, могли быть побиты; Берлин мог подвергнуться бомбардировке, и сотни людей могли быть перебиты, не помешав окончательной победе королевской партии. Но это не было резоном сдаваться сразу. Поражение после доброго боя – факт не меньшего революционного значения, чем и легко одержанная победа… Собрание и народ в Берлине, вероятно, разделили бы судьбу двух вышеназванных городов (Парижа и Вены), но они пали бы со славой и оставили бы по себе в душе уцелевших желание мщения, которое в революционные времена является одним из сильнейших побуждений к энергичному и страстному действию. Понятное дело, что во всякой борьбе поднимающий перчатку рискует быть побитым, но есть ли это основание признать себя побитым и подчиниться ярму, не обнажив меча?

«В революции тот, кто занимает решающую позицию и сдает ее вместо того, чтобы заставить врага изведать его силу при нападении, неизменно заслуживает имени изменника».

Духом этих слов Маркса был проникнут пролетариат в решающие месяцы русской революции. И поэтому он должен был подвергнуться упрекам Д. Кольцова. Но печально это только для Д. Кольцова. Ноябрь—декабрь создали такое положение, что российский пролетариат для того, чтобы не подпасть под характеристику последних строк марксовой цитаты, должен был изменить тактике либеральной буржуазии. Особенно выпукло, рельефно и ясно (особенно, ибо никогда тактика революционного пролетариата не сливалась и не была похожей на тактику либерализма) разделение задач и методов борьбы либерализма и пролетариата сказалось после 17 октября. Совершенно естественно поэтому, что наш «историк» возводит декабрьские «ошибки» пролетариата к октябрю.

«Декабрьская тактика явилась неизбежным продолжением октябрьской и ноябрьской, – пишет он на странице 245, – проявлением той переоценки своих сил, которая сказалась в деятельности Петербургского Совета Рабочих Депутатов». Вот та единственная закономерность, которую готов признать наш историк; закономерность «ошибок», вытекших-де неизбежно из того, что пролетариат и после 17 октября продолжал развивать свою революционную тактику, «самоизолируясь» от буржуазного либерализма.

В этом объяснении декабрьской «опрометчивости» из октябрьской «самоизоляции» – закономерность того обстоятельства, что с либеральной схемой в руках нельзя понять пролетарского движения, нашла себе окончательное выражение.

И действительно, проповедь «ассимиляции неприятельских позиций», критика революционных методов пролетарской борьбы, как приводящих к «изоляции» от либеральной буржуазии, игнорирование рядом с этим той задачи борьбы революции за власть, которая была поставлена всем предшествующим развитием и того крестьянского восстания, на фоне которого развертывалась деятельность Советов Рабочих Депутатов как зачаток революционной власти, наконец, усмешечка по поводу «декабря» – разве же это не законченное политическое воззрение? Читатель решит, имеет ли оно что-либо общее с социал-демократией.

* * *

Перебрать все ошибки и кривотолкования Д. Кольцова нет здесь никакой возможности.

Мы поэтому оставим в стороне чрезвычайно остроумное соображение Д. Кольцова о том, что «успехи соц.-дем. в то время (во время революции) были прямо пропорциональны социально-экономической отсталости данной местности». Обойдем также его приветствие характеру стачек середины 1906 г., в которых рабочие доказали будто бы свое понимание «необходимости отделения политического движения от профессионального» (стр. 280), равно как и находящееся в связи с этим сожаление о том, что еще к середине 1907 г. «о б щ е е в политике еще преобладало над частным» (стр. 336). После всего, что мы знаем уже о Д. Кольцове, даже это сожаление не может нас удивить.

Но от историка вы вправе потребовать верного описания. Взгляните же, как Д. Кольцов описывает. Приступая к описанию положения рабочего класса «до и во время 1-й Думы», Д. Кольцов пишет: «Из понесенных поражений был сделан только один вывод: одних только сил рабочих недостаточно… и ему надо искать себе союзников… нет, даже не искать, ибо один только возможный союзник и имеется у рабочих – это крестьянство… В рабочем классе начинает усиливаться вера в приближающееся крестьянское восстание. Вера эта питалась… успехами «трудовиков»… демагогическим тоном некоторых лидеров этой… группы»… Легкомысленен же русский рабочий класс: достаточно, оказывается, трудовиков и демагогического тона их лидеров, чтобы он поверил в восстание… Но если Д. Кольцов окончательно лишен способности уразуметь, что «вера» в крестьянское восстание была убеждением в неизбежности революционного пути для раскрепощения России, если ему кажется удобнее свести это убеждение пролетариата к его «легковерию», то следовало бы ему все же справиться… с историей. Из нее ему не трудно было убедиться, что не вера пролетариата в эпоху 1-й Думы была легкомысленна, а легкомысленно объяснять эту веру легковерием, как это делает наш «историк».

На стр. 277-й 2-го выпуска II тома того же издания, где пишет Д. Кольцов, он нашел бы следующий подсчет. «Подводя итоги крестьянского (экономического) движения весной и летом 1906 года, Н. Саваренский насчитывает, что оно охватило 215 уездов, или половину уездов всей России, тогда как осеннее движение 1905 г. наблюдалось только в 161, или 37% уездов (выделено нами. – Л. К.). Так как же, уважаемый историк рабочего движения, находясь между этими двумя волнами крестьянского движения, политическое значение которого не может быть тайной и для вас, проявлял ли пролетариат особое легковерие, когда полагал, что «ему надо искать себе союзника… в крестьянстве»?

Еще пример того, как умеет наш историк обращаться с исторической перспективой. На стр. 265 он, критикуя бойкот 1-й Думы, толкует о том, что «уже первое выступление рабочих в 1906 г. должно было показать сознательным элементам, в какой мере апатия и усталость стали овладевать массами и насколько непрочны оказались результаты объединительной работы предыдущего года». А через 4 страницы оказывается, что 1 мая 1906 г. «опять подчеркнуло революционность пролетариата» и явилось «воистину небывалой в России мобилизацией!» (стр. 269). Очень хорошо. Но как же быть с «апатией» и отсутствием результатов работы 1905 г.?.. А на стр. 277 уже оказывается, что «к концу мая и началу июня 1906 г. стачечное движение охватило громадную площадь, увеличивающуюся с каждым днем» (выделено всюду нами. – Л. К.).

Но если при описании 1905 г. Д. Кольцов потерял всякую перспективу, заменив ее либеральным аршином, если для 1906 г. факты ломают его перспективу, то в 1907 г. он, наконец, находит себе свое надлежащее место.

По мере того как упадочные настроения начинают овладевать отдельными группами рабочих, когда, отбив их атаки, правительство штыками загоняет их в рамки, отведенные рабочим на заднем дворе 3-й июньской монархии, по мере того как массовая борьба сменяется приспособлением и «общее» отходит на задний план перед «частным», наш историк бросает тогу критика. И так же, как для его понимания 1905 г. характерна его критика «революционных иллюзий», так для его понимания эпохи упадка движения характерно отсутствие хотя бы намека на критику тех разлагающих процессов, которые начали сказываться и в среде пролетариата и в среде партии.

Ренегат, с хорошо развитым нюхом ищейки относительно всяких упадочных настроений в революционной среде, г. Изгоев поспешил отметить по поводу «очерка» Д. Кольцова, что «г. Д. Кольцов знает больше, чем говорит». Прожорливость ренегатства беспредельна: ее не накормить. Но и одного того, что сказал Д. Кольцов, достаточно, чтобы понять, что знает он о рабочем движении: он знает не больше и не меньше того, что полагается знать о рабочем движении патентованному либеральному недомыслию.